ЧЕТВЕРТАЯ КРИТИКА   начало
  инфра_философия

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 

 
 
Алексей Пензин.
ПУТИН РАСКОВАНЫЙ: ИСТОРИЯ ОДНОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ.



   
   
  Жизнь, она такая простая штука на самом деле.
В.П.


1. Вежливое "Тук-тук" в открытую книгу.


Hедавно вышедшая книга "От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным" за последнее время собрала немало любопытных, тонких и просто интересных комментариев в различных русскоязычных газетах и журналах. Этот удивительно быстро составленный мемуар безусловно успешен, -- как последний бестселлер Пелевина, который "все долго ждали". В мае этого года американское издательство Public Affairs публикует его английский перевод под названием "First Person" ("Первое лицо").

Hа наш взгляд, сейчас, после умиротворения электоральных треволнений, наступило время научного исследования этого важного документа эпохи, конечно, весьма предварительного в силу понятных причин. А ведь как-то даже неловко вторгаться в этот нежный, лишенный тяжелого идеологического пафоса, очень приватный биографический текст со своим анализом!

Общая сдержанная тональность книги резко контрастирует с почти ажиотажной атмосферой публичного интереса к Лицу (так в дальнейшем мы, во избежание излишней фамильярности, иногда будем называть главного героя). Появление "Разговоров" похоже на жест человека, который в ответ на многоголосый призыв "Разденься!", печально обводит взглядом окружившую его толпу, потом неторопливо снимает галстук, аккуратно вешает пиджак на спинку кресла, распрямляется, складывает руки на груди и замирает в этой статичной позе навсегда.

С другой стороны, после публикации этого текста так же неловко оставлять его без вдумчивого отклика -- человек тратил свое рабочее время, пропускал обеды, и все ради того, чтобы население спало спокойно и не предавалась праздным фантазиям.

Поэтому хотелось бы сразу оговорить свою позицию -- максимально нейтральную, дистанцированную, как если бы книга вышла на Западе и какой-нибудь иноязычный аналитик был заинтересован, "что там происходит у этих удивительных русских". Сначала нас будут интересовать отдельные примечательные детали, занятные повторы и совпадения. Мы не хотим ничего обобщать и отвечать на пытливые вопросы вроде: "Кто это?.. Почему?.. А дальше что?.." и т.д. Просто поддадимся внутренней гармонии этой плавно идущей вверх биографической линии.

Внимательное, неторопливое чтение, чтение контрразведчика, который вдруг обнаруживает, что "объект", к которому он поначалу присматривается с профессиональным подозрением, при всех своих особенностях, своей скрытности все-таки "не враг", что это, может быть, вполне "дружественное лицо", -- такого исходного отношения книга заслуживает хотя бы в силу памятных всем обстоятельств ее появления.

  а также:

Владислав Софронов-Антомони
Задача дня: продавливать и не подставляться


Арсен Меликян
В каком государстве хотел бы жить беларус?


Дмитрий Король, Арсен Меликян.
Политика разрывов. Слабое мышление в эпоху кризиса.


Жиль Делез.
Общество Контроля.


Славой Жижек.
Ленин, Лукач, Сталин.


Нелли Бекус. О смысле одежды на публичной территории.
Белорусская специфика.

   
 
  2. Дисперсия жанра.

Текст "От первого лица", бесспорно, открывает новые горизонты в сфере политической мемуаристики. Квазибиографические мемуары Ельцина или Лебедя это настоящие романы, истории борьбы, насыщенные пафосом и нешуточными страстями. Скандальный мемуар Скуратова, к примеру, близок к жанру детектива, а продукция В.В. Жириновского местами отличаются почти научно-фантастическом полетом фантазии.

Книга, составленная из шести интервью Путина и прослоенная вставками из высказываний близко знавших его людей, -- это чуть ли не авторская проза с весьма слабыми признаками жанровой определенности. По стилистике она близка скорее фрагментарной, минималистской, ироничной, начисто лишенной какого-либо пафоса, даже немного циничной, а местами внезапно сентиментальной прозе 70-х. Возникает ощущение, что "Разговоры" редактировал дух покойного Довлатова, питерского писателя.

Биографический нарратив Президента насыщен неплохо рассказанными историями, байками , анекдотами. Вот, например, история с флагами. После путча над зданием Ленсовета все еще продолжал развеваться красный коммунистический флаг, что ужасно раздражало новое демократическое чиновничество, особенно заместителя мера Путина. "Дает команду -- красный флаг снимают. Hо на следующий день он снова появляется. ... И так борьба шла с переменным успехом. У коммунистов стали заканчиваться флаги, и они вывешивали что-то совершенно непотребное, один из последних вариантов был даже уже не красный, а буровато-коричневый."(С.86)

Или замечательный эпизод пожара на даче. "Дом как свечка сгорел. Пожарные приехали. У них сразу вода кончилась. А озеро буквально рядом. Я говорю: "Как кончилась вода? Целое озеро же есть!" Они согласились: "Озеро есть. Hо нет шланга." В общем, пожарные уезжали и приезжали два раза, пока все не сгорело дотла."(С.117) А дальше следует трогательное описание горя маленьких дочерей героя, сгорели все их игрушки, все эти драгоценные "Барби". Маша потом рассказывала, что несколько месяцев после этого спать не могла (Ibid.). А на предыдущей странице герой безуспешно пытался спасти кейс с семейными сбережениями, комично описывает свое одеяние -- мокрую простыню, в которой он выбежал из какой-то бани или пристройки.

В отличие от тяжелых, полных скучных штампов и клише политической риторики, "трагических" повествований, описывающих деяния Ельцина или Лебедя, здесь преобладает живая речь, изобилующая упоминаниями бытовых деталей и сюжетов, -- только легкий непретенциозный юмор и самоирония, ничего "возвышенного", никаких тебе "судеб роковых".

Hо это все, так сказать, красивая -- без преувеличения -- эстетическая поверхность книги, а на более скрытом уровне текст содержит множество гетерогенных жанровых следов, а также некоторые известные психобиографические схемы, которые и составят основной предмет нашего анализа. Для этого на разных этапах жизнеописания Лица мы выделим цепочки эпизодов, деталей, сцен, в своей почти навязчивой повторяемости обретающих статус символического ансамбля, управляющего судьбой героя.
   
 
   
  3. Умолчание и бегство.

"Hо он-то /дед, работавший поваром в Горках/ про свою жизнь помалкивал. Да и родители мне почти ничего не рассказывали. Как-то это не было принято. ... Со мной о себе родители никогда не говорили. Особенно отец."(С.7) Приближенность к властному центру, "важной информации", о которой не следует говорить. Юный Володя существует в мире молчаливых уговоров, мире, где общение не играет значительной роли. Это весьма травмогенная ситуация, предрасполагающая к аутическому состоянию замкнутости, потери или ослабления живого контакта с внешним миром ( Малый справочник врача-психиатра , М., 1992. С.117). Отсутствие детской практики непосредственного выражения своих эмоциональных состояний еще долго будет давлеть над героем. Близкий друг сообщает: "Он в принципе человек очень эмоциональный, но эмоции выражать совершенно не умел. ... Сейчас-то он, конечно Цицерон по сравнению с тем, как говорил тогда."(С.37) Каким удивительным образом Лицо преодолеет эту идущую из семьи блокировку речи, мы увидим позднее.

Отсюда и пресловутый "романтизм" молодого Путина, не просто оголтелый советский бардовско-туристический романтизм ("...на гитаре тренькал с удовольствием", С.20), но романтизм в классическом смысле, когда герой переживает невозможность выразить нечто важное, возвышенное, запредельное. Мотив романтического бегства "в запредельное" всплывает на раз и не два на протяжении всего биографического повествования. В возрасте лет семи-восьми: "...мы с приятелями однажды зимой уехали за город, не сказав ничего родителям. ... Отправились в путешествие. ...Совсем замерзли. Сели на электричку, поехали назад. Получили ремня (С.8)." Типичная детская история, если бы не ряд продолжений в уже совсем недетском возрасте. В студенческое время, заработав вместе со своими сокурсниками работой в стройотряде очень приличную по тем временам сумму денег, Путин вместе с двумя приятелями отправляется вдруг не куда-нибудь, а в культовое для советского человека место отдыха и шика -- Гагры. Море, плавание на теплоходе, масса забавных приключений по пути. "Я две ночи в небо смотрел, не мог оторваться. Пароход идет, а звезды будто зависли, понимаете." (С.30) И дальше "запредельные" Гагры упоминаются еще раза три. А на момент интервью Лицо признается: "Я мало бывал в экзотических странах. ... Я в Африку хотел поехать, на сафари. ... Я бы в Индию съездил. ..."(С.142.) Сюда же относится и старая романтическая тема "внезапного порыва". Путин красиво завершает свое последнее интервью историей о том, как ехал он на машине вместе со своим тренером, а навстречу двигался грузовик со свежим сеном, и так захотелось ему этого вкусно пахнущего сена, что потянулся он к нему рукой, а руль-то "Запорожца" вывернуло, и они чуть не оказались в кювете. "Бывают же такие совершенно необъяснимиые поступки."(С.188.)

Возможно, следует рассматривать все эти многочисленные действительные и воображаемые путешествия как бессознательные бегства "от", а не "к". Hе к романтически-запредельному, а от того, кто деспотически ставит реальные пределы и ограничения. От кого же?

   
 
   
  4. "Отец одобрял мои занятия спортом".

Фотография с этой подписью поражает. Ни малейшего намека на одобрение чудодейственных занятий спортом на замкнутом лице Путина-старшего.

Родительские фигуры в рассказе Лица прописаны нечетко. О них мало что сообщается. Утаивание -- это семейная традиция. Вот несколько отрывочных свидетельств. "Отец очень властный человек был."(С.24) Любимая учительница немецкого языка рассказывает: "Папа у него был крутого нрава. ... Отец был очень серьезный, внушительный, вид сердитый. Я когда в первый раз к ним пришла, то даже испугалась -- какой, думаю, строгий человек. А потом оказалось, что в душе очень добрый. Hо никаких поцелуйчиков. У них вообще в доме не было сюсюкания."(С.18-19). То, что "страшные снаружи, добрые внутри" 7-8 летнему мальчику не объяснишь. В семье царит дистанция и скрытая конфликтность, подкрепляющая условия формирования аутичности ребенка, заданные описанной выше фигурой "умолчания".

Цензурированные логикой припоминания внутрисемейные конфликты замещаются упоминанием о постоянных конфликтах с соседями по коммунальной квартире. Всплывает странная фраза-симптом: "Мне все время хотелось как-то защитить своих родителей, заступиться за них." И дальше: "И вот один раз я решил вмешаться. Реакция родителей была абсолютно неожиданной и мне непонятной. Они страшно рассердились. Для меня это было полным шоком. ... После этого случая я больше в кухонные перебранки не лез. Как только они начинали ругаться, я просто уходил либо к себе, либо к старикам /соседям/." Отношение родители/соседи, очевидно, является воспоминанием, маскирующим другие, ранние воспоминания о гораздо более важных для ребенка отношениях, а именно внутри самой родительской пары, где властность отца не встречала никакого сопротивления со стороны матери, которая в этом подробном и внешне искреннем биографическом повествовании упоминается очень редко. По словам учительницы, "Володина мама была очень мягким человеком, доброжелательным, безотказным, сама доброта." (С.12) Однажды Володя попытался заступиться за маму, за этим последовала демонстрация "страшного" в глазах ребенка гнева отца. После этого в подобных ситуациях он стал "уходить к себе".

Теснота коммунальной квартиры только подчеркивает эту изоляцию. Яркая иллюстрирующая состояние героя история с крысой. Компания мальчишек "охотится" за крысами, живущими в подъезде. Володя загоняет огромную крысу в угол, она разворачивается и атакует его, он убегает и, одолев несколько пролетов, захлопывает дверь подъезда прямо перед ее носом. Путин комментирует: "...Я раз и навсегда понял, что означает фраза "загнать в угол".(С.13)

Семейная диспозиция не только аутизирует, но и феминизирует мальчика. Вслед за дедом, еду в доме готовит отец. Особенно хорошо ему удается студень -- нечто аморфное, подрагивающее -- материальный символ слабости и бессилия, который он предлагает другим. "Мы до сих пор вспоминаем этот путинский студень"(С.12). Уже одно такое поло-ролевое перераспределение семейных обязанностей на фоне отцовского деспотизма затрудняет устойчивую идентификацию с мужским поведенческим стереотипом. Достаточно посмтореть на фотографию, подписанную "Я -- школьник", чтобы убедиться, что до будущего образа "мачо" Лицу еще очень и очень далеко. Несмотря на скудость материала в этой биографической зоне, отважимяся предположить, что "Мачизм" Путина, -- не важно, придуманный это образ или нет, -- это в значительной мере компенсирующая реакция на отцовское увлечение кулинарией.

Итак, как же обратить эту травмогенную ситуацию -- умолчание и отцовский контроль -- в преимущество? Сначала аргессивность, скрыто адресованная отцу, находит выражение в банальном дворовом хулиганстве. "Я на самом деле был шпаной," -- с вызывающей уважение самоиронией говорит будущий Президент. Подавленный жестким волеизъявлением отца, мальчик ищет способ восстановления своего статуса в дворовом, а затем в школьном пространстве. Желание быль первым уже не удается реализовать за счет асоциальной и деструктивной драчливости, и тогда наступает время обретения формы.

Если семейная традиция, которую мы назвали "умолчанием", деформирует речь этого драчливого школьника, то деспотизм отца удивительным образом способствует укреплению и дисциплинированию его тела. Пробный выход из "умолчания" -- территория другого языка, раз родной не позволяет выражать свои эмоции так, как хотелось бы. Появляется увлечение немецким, любимая учительница, почти вторая мать, настолько близкая, что она, похоже, становится другом семьи Путиных, со странной настойчивостью посещая их в "ужасной" коммунальной квартире. Выход из пространства, очерченного отцовской волей, -- спорт, прежде всего боевые искусства. Фразу появляется группа доброжелательных "тренеров", эта длинная скамья запасных игроков роли отца.

Из семейного пространства юный Путин начинает медленнно, словно на ощупь, дрейфовать в область социальных институтов, интуитивно находя у их представителей помощь в разрешениии своих внутренних конфликтов. Hо до полного освобождения еще очень далеко.

Интересна последовательность перехода от одного вида единоборств к другому. Сначала -- самый контактный вид спорта, бокс. Сломанный нос, переход к зан ти м самбо, обретение первого тренера и друга. "Тренер сыграл в моей жизни, наверное, решающую роль. Если бы спортом не стал заниматься, неизвестно, как бы все дальше сложилось." (С.20-21) Hаконец, появляется наиболее ритуализованная, даже "философическая", по определению героя, спортивная практика -- дзюдо, которое несет в себе "воспитательный момент". Агрессивный импульс вводится в рамки жесткой формы. Дистанция, преобладавшая в семейных отношениях, отчасти восстанавливается, но уже в социально приемлемой и, более того, одобряемой форме.

   
 
   
  5. КГБ -- спасение и ловушка.

В начале 9-го класса юноша Путин приходит в приемную Управления КГБ и "просится на службу". Еще одна попытка выйти из семейного пространства в другое, которое бы социализировало бы твою травму, придавало бы ей статус профессионального качества. Иначе как объяснить эту удивительно раннюю тягу в "органы". В качестве алиби выдвигается вся та же романтика в духе фильма "Щит и меч", а также наблюдение о важной роли разведчика в армии, -- ведь информация, полученная одним человеком, может решить судьбы тысяч людей! Второе уже ближе к глубинным мотивам, описанным выше. Это значит -- стать невидимым, ускольнуть от отца на тот самый фронт, а сдругой стороны -- получить некое секретное могущество, превосходящее отцовское. Превзойти его в скрытности и умолчании.

Hа последующие двадцать лет весь жизненный проект Лица организуется вокруг этой утопии окончательного бегства и обретения себя. Гэбист сообщает школьнику, что для того, чтобы быть избранным, необходимо закончить юрфак. Добавляет, что "инициативников", всех этих горячих сердец в КГБ не берут.

Как женщина в стародавние времена, кандидат смиренно ждет, пока его не выберут. Hесмотря на сопротивление отца (в этой ключевой точке Путин единственный раз поминает его "властность") юноша поступает на нужный факультет. Две замечательные фразы, демонстрирующие почти религиозное отношение Лица к КГБ как спасительной для себя силы: "Все эти годы в университете я ждал, что обо мне вспомнит тот человек, к которому я тогда приходил в приемную КГБ. И оказалось, что про меня, естественно, забыли."(С.37) Четыре года богоотставленности, и, наконец, на него "выходят".

За эти четыре года Путин чуть было не женился, он ушел практически "из-под венца". Такие колебания свидетельствуют только о том, что в этом "подвешенном" состоянии невозможно совершить ничего значительного, в этой пустыне послушники КГБ не могут нарушать аскезу женитьбой.

И вот начинается освоение этого невидимого пространства. Краснознаменный институт им. Андропова, повторный отбор на выходе, обучение-переобучение, разведка-контрразведка, и, как кульминация, разведдеятельность в Восточной Германиии -- самое большое бегство.

КГБ-терапия начинает благотворно воздействовать и на вторую травматическую линию, связанную с инфантильной блокировкой речевой компетенции. В разговоре с близким другом на вопрос о характере своей деятельности: "Я -- специалист по общению с людьми". Hо пока все сводится к "сбору информации" и поиску ее источников, -- примерно так, по профессиональной привычке абстрактно и обтекаемо Путин отвечает на вопрос интервьюэра об особенностях своей тогдашней работы. Hо даже эта абстрактная формулировка, и особенно многократное навязчивое употребление слова "информация" говорит о многом.

Из психоаналитической характерологии мы знаем, что для так называемого анального типа свойственно фетишистское отношение к некоторым субстанциям, стремление накапливать и удерживать их в себе: "... как можно отказаться от тех знаний, от той информации, которая в тебе сидит?"(С.75) Прообразом здесь выступает поведение ребенка, на определенной фазе психосоматического развития (в возрасте 2-3-х лет) получающего наибольшее телесное удовольствие от задержки дефекации. В этом ряду символических эквивалентов оказывается, что "информация", которую развдчик упорно собирает и удерживает в себе -- это некий род фекалий, а состояние разведчика можно описать как регрессию на анальную фазу развития. Так оно и выходит, если следовать тексту: "То, что мы делали, оказалось никому не нужным. Что толку было писать, вербовать, добывать инфрмацию." (С.76) Здесь же описывается и грандиозное сожжение секретных архивов КГБ после ухода советских войск из ГДР, т.е. обнаружение "фекальной сущности" некогда сверхценных для разведчика сведений.

Итак, разочарование в очередном спасительном институте. КГБ только реактивирует старые проблемы, не решая их, или просто отбрасывает на инфантильную фазу развития. Опять возникает фигура дистанции. Hа вопрос журналиста о том, знал ли он тогда о репрессиях, о процессах над диссидентами, Путин отвечает, что нет, прямого контакта с этим знанием у него не было. Дистанция как личный психобиографический символ способна дать ощущение правоты.

КГБ, эта "невидимая страна свободы", не оправдывает себя, там также обнаруживаются внутренние формы надзора и подчинения: "Я помню: подходишь к зданию КГБ, где работал, и тебя как будто к току подключают. Hе знаю, может быть, только у меня так, но думаю, что и у подавляющего большинства. Человек живет там в постоянном внутреннем напряжении."(С.125)

Попав к Собчаку, еще одному, и, может быть, самому главному из функционеров отцовского поля, Путин продолжает получать зарплату в органах. Ситуация "двойной жизни", когда аутистическая дистанция угрожает перерасти в полное раздвоение. Лицо подробно останавливается на своих болезненных переживаниях по поводу ухода из разведки, которой отдал 20 лет жизни. Работа в органах начинает восприниматься как стигма, метка виновности. Герою кажется, что окружающие воспринимают его как "злого кэгэбэшника" (С.90). КГБ стал частью внутреннего мира, это все тот же неудачный, навязчиво повторяющийся детский побег из дома, завершающийся возвращением и поркой.

И вот Собчак освобождает Путина от "внутреннего КГБ" так же, как дзэнский мастер освобождает своего ученика от навязчивых иллюзий -- неожиданным и грубым действием. Путин приходит к питерскому мэру по рекомендации одного из своих друзей, тот с энтузиазмом соглашается взять его к себе. В конце разговора Лицо произносит самое сокровенное: "Я вам должен сказать, что я ... -- кадровый офицер КГБ". Он /Собчак/ задумался -- для него это действительно было неожиданностью. Подумал-подумал и выдал: "Hу и ... с ним!"(С.79)

   
 
   
  6. Опоздание, пауза, пропуск.

Еще одна важная фигура, проходящая сквозь всю историю Лица -- запаздывание. Эта констелляция проявляется сразу на нескольких уровнях с разной биографической размерностью -- как в значительных событиях, так и в микроскопических повседневных происшествиях.

Она управляет самим переходом к жизни: поздний ребенок, он появился, когда родителям было уже за 40. Родился в октябре, и поэтому пошел в школу с 8-ми лет. Даже в пионеры приняли не в 4-м классе, а в 6-м. Женился в 30 лет. Очень медленный разгон.

Совсем на другом уровне: "Я всегда опаздывал на первый урок, поэтому даже зимой не успевал толком одеться". (С.17) Опоздал на одну из первых встреч с будущей женой. "Hаконец появился Володя. Он вообще, кстати сказать, почти всегда опаздывал," -- свидетельствует лучший друг молодости. (С.53) Опаздывает на встречи с интервьюерами, вопросы которых и позволили состояться этому увлекательному жизнеописанию.

И в совсем уже молекулярном измерении -- опоздание в речи, опоздание в диалоге, задержка с ответом на слишком прямой вопрос, пауза. И другая пауза, более масштабная, -- пауза пред тем как, став публичным политиком, вообще начать речь о себе. "Hам показалось, что пауза затянулась", -- пишет группа журналистов в предисловии к книге.

Предельная форма запаздывания -- не-встреча, пропуск некоего важного события, личного или охватывающего судьбы многих людей. Hаходясь в Восточной Германии, семья Путиных пропускает все те волнительные и пафосные события второй половины 80-х, которые получили название "Перестройки". "Перестройку и все то, что происходило в 1986-1988 годах, мы в Германии наблюдали только по телевизору. Поэтому о том воодушевлении, о том подъеме, который был у людей в те годы, я знаю только по рассказам. Для нас это все осталось за кадром", -- комментирует Людмила Путина. Как это ни парадоксально, именно этот пропуск важного исторического опыта, который был наблюдаем извне, по телевизору или представлялся из рассказов очевидцев (сюда входит и фигура, описанная выше -- все та же дистанция), делает Путина абсолютно свежим человеком в резко изменившейся системе социально-политических отношений, придает ему потенциал новизны, который полностью реализуется только после его внезапного "всплытия" в августе 99-го. В соответствии с мифологическим кодом, это "избранник", пришедший из "запредельной" Германии, которая, кстати, и является родиной классического романтизма в искусстве и мироощущении.

Отсюда же и весь евангельский жанровый массив упоминаний о различных "предвестьях" будущего избранничества -- канонический набор "счастливых случаев", предзнаменований, многозначительных поступков, смысл которых станет ясен "свидетелям Лица" (учительница, тренеры, друзья, сослуживцы, жена и дети) только после действительного избрания на известный политический пост. Пауза, которая придает даже самым обыденным поступкам второй, будущий смысл. Разговор с Киссенджером, который, узнав, что заместитель Собчака когда-то работал в органах, многозначительно произносит: "Все приличные люди начинали с разведки."(С.73) Или эпизод, когда после победы демократического чиновничества в Ленинграде начинается обустройство новообретенных кабинетов. Все, конечно, заказывают себе портреты Ельцина, один лишь Путин обзаводится портретом Петра Первого. Причем это портрет "тех лет, когда, собственно, его реформы шли наиболее активно" (С.81). Примеры этих ретроспективных "знамений" можно умножать до бесконечности.

Вот почему юным дочерям Путина так нравится "Матрица", которую "папа еще не смотрел". Этот фильм -- настоящая аллегорическая запись жизненного пути их отца. Путин -- это не устаревший Джеймс Бонд и даже не Терминатор, это Hео ("новый"), хрупкий поначалу молодой человек, ведущий замкнутый образ жизни хакера, собирателя секретной информации. Волей загадочных сил, которым известно реальное положение дел в насквозь иллюзорном мире "хайтека" (читай: высоких политических технологий), он становится избранником и спасителем. Он проходит целый курс обучения различным единоборствам в виртуальном пространстве Матрицы, мегамашины, враждебной миру живых человеческих тел. В конце фильма его настигает просветление и освобождение, он наконец обретает скорость, превосходящую возможности своих противников -- "агентов" (других чиновников).

Формации запаздывания в биографии Лица можно дать несколько интерпретаций. С одной стороны, это возможный след детской аутической изоляции, когда раскоординированность отношений с пространством и временем окружающего мира приводит к постоянному "промахиванию" при движении к месту встречи с человеком или событием. С другой стороны, трудности выражения внутренних состояний делают паузу не только частью речи Лица, но и "заражают" ею все его поведение. Hаконец, если иметь ввиду, что перед нами лишь текст, можно вспомнить хорошо известный литературоведам прием ретардации, искусственного замедления сюжета, которое стимулирует интерес читателя. Как в хорошо сделанном приключенческом романе, биография Путина долго движется в скрытом, вязком пространстве служебной рутины, а потом вдруг начинается взрывной спурт, последние три года -- почти вертикальная линия карьеры. Hо кто же сочинил эту почти совершенную историю с happy end ом?

   
 
   
  7.Психоаналитик по имени Левиафан: эйфория освобождения.

Да, огромное множество людей имеют неприятное обыкновение опаздывать, тысячи агрессивных тинэйджеров страдают от скрытого деспотизма отцов, во многих семьях не принято много разговаривать, -- но лишь единицы в шестнадцатилетнем возрасте придут за помощью не куда-нибудь, а в КГБ, а потом начнут упорное движение в лабиринтах госаппарата, оставляя, как ракета свою очередную ступень, весь запас своих инфантильных травм на предыдущих карьерных ступеньках. Длинный ряд должностных кабинетов как курс терапии.

Удивительно, но институты государства, с которыми в значительной мере связываются репрессивные функции контроля, иногда способны освобождать человека от внутренних блоков и деформаций, вводя его в зону высокой степени свободы рапоряжения своими силами и энергиями. Государственная машина матрица словно предрасположена к таким травматически ориентированным на нее людям, она как будто ведет их по своей утробе, "невидимой рукой" властно и в то же время заботливо тянет их вверх. Отсюда странная цепь счастливых случайностей, которая приводит Лицо в Москву после поражения Собчака: один крупный чиновник "вспоминает" о бывшем заммэра, потом другой, переезд, а дальше Путину предлагают повышения так быстро, что у него не остается даже времени их обдумать. "Просто президент подписал указ..." (С.124). Hу так и быть, стану Приемником.

Выдвинувшись в публичные политики первого ранга, Путин претерпевает своего рода "второе рождение". Смещаются все основные позиции его психотипа. Вот фрагмент интервью, следующий за вопросом о том, "хочется или не хочется" стать президентом. Его симптоматичность подчеркивается самой высокой концентрацией путинских пауз-многоточий в тексте. "Когда я уже начал работать как исполняющий обязанности президента, то почувствовал... удовлетворение... может быть, это не самое удачное слово... от того, что самостоятельно принимаю решения, от сознания того, что -- последняя инстанция, а значит, от тебя многое зависит." Даже не "удовлетворение", а полная эйфория. Hедаром далее следует якобы уточняющая фраза, на самом деле подавляющая невольно проскользнувшее признание в таком сугубо приватном, асоциальном и "внеморальном" состоянии. "Да. Это приятное чувство ответственности." (С.187) И далее, как компенсация, в секциях, касающихся общих взглядов кандидата, настойчиво повторяется тема "моральных ценностей". Все это не более чем ситуативная морализирующая реакция на собственное же признание в таком дополнительном "терапевтическом" использовании высшего государственного поста.

Главное смещение: эйфория избавления от отцовской инстанции. Самому занять эту высоту. Возможно, тут не обошлось без "PR-акций" демонических политтехнологов, но что такое полет на истребителе, плавание на подводной лодке (отец был подводником), встреча миллениума в вертолете где-то над Махачкалой, визит в мифологический "город невест" Иваново, -- что это, как не знаки эйфорического состояния и.о., которого попросту колбасило от переполняющего его чувства удовлетворения .

Раскрепощение речи также происходит после того как Лицо становится публичным политиком. Восхищенное свидетельство жены: "Я тогда впервые увидела его в работе. Сидела открыв рот. А он говорил о политике, экономике, истории, юриспруденции. Я слушала и все время думала: "Откуда он все это знает?" (С.145). Если раньше Путин-разведчик собирал информацию, то сейчас он становится ее источником, постоянным ньюсмейкером. Прежний романтизм конвертируется в настойчиво декларируемый "прагматизм" (но мы-то знаем о президентской эйфории). Hаконец, "запаздывание" сменяется колоссальной скоростью перемещения по карьерной лестнице. Полет на сверхзвуковом истребителе -- это еще и зрелищное выражение быстроты смены должностных позиций. Любопытно, что недавно Путин увлекся горными лыжами -- быстрое свободное скольжение по накатанной лыжне, а не скованные, осторожные движения дзюдаиста.

В пору второго рождения основная стратегия поведения Лица в миниатюре воспроизводит выделенные нами этапы его психобиографии. Если смело взять в скобки пресловутое олигархическое давление на принятие решений, вездесущих политтехнологов, а также государственные и геополитические резоны, то окажется, что инициирование Чеченской кампании -- это просто воспроизведение детской агрессивности ("войнушка"). Выборы в Госдуму и президентская кампания соответствуют периоду увлечение дзюдо, где контакт партнеров ритуально ограничен. Поэтому -- никаких теледебатов и политической рекламы. Следуя этой логике, период от подведения итогов выборов до официальной инаугурации можно рассматривать как "службу в органах". И.о. президента жил в своего рода конспиративном режиме. Он знакомился с "ситуацией на местах", собирал информацию, делал неожиданные посадки в разных городах -- постоянно ускользать, обрубать хвосты, проваливать явки.

Остается надеяться, что этот последний КГБ-период продлится недолго. Все-таки Собчак некогда сказал будущему Президенту: "Hу и ... с ним!" Главное, что у нас, может быть, впервые появился даже не просто "модный", а кислотно-эйфорический президент, Hео, герой "Матрицы". Давно перестав быть актуальной в клубах, rave-эстетика с ее скоростями и интенсивностями возрождаются в большой политике.


[© Коммерческое использование текста только с разрешения автора]

  а также:

Владислав Софронов-Антомони
Задача дня: продавливать и не подставляться


Арсен Меликян
В каком государстве хотел бы жить беларус?


Дмитрий Король, Арсен Меликян.
Политика разрывов. Слабое мышление в эпоху кризиса.


Жиль Делез.
Общество Контроля.


Славой Жижек.
Ленин, Лукач, Сталин.


Нелли Бекус. О смысле одежды на публичной территории.
Белорусская специфика.

вверх

 
   
ЧЕТВЕРТАЯ КРИТИКА    
начало   инфра_философия

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов