ДУНАЕВ.  
КОЛЛЕКЦИОНЕР  
ТЕКСТОВ  
начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

point of no return

 
 

 
  Жан Бодрийяр: письмо о письме

Джерри Коултер (Епископский университет, Шербрук, Квебек, Канада)


Выступление на мемориальном коллоквиуме «Жан Бодрийяр: вспоминание о преступлениях его искусства», который был проведен в рамках ежегодной конференции Международной философско-литературной ассоциации (International Association for Philosophy and Literature, IAPL) в 2007 году [1].

Источник: Gerry Coulter. «Jean Baudrillard’s Writing About Writing». International Journal of Baudrillard Studies, Volume 4, Number 3 (October, 2007): http://www.ubishops.ca/BaudrillardStudies/vol4_3/v4-3-article5-coulter-jb.html

© Gerry Coulter
© Перевод с английского — Андрей Корбут. 2008.


   
   
 


«Существование — это еще не всё. На самом деле, это лишь самая малость». — Жан Бодрийяр, из последних строк, март 2007 г.



I. Введение


Цель данной работы — пробудить воспоминания о том, чтo Бодрийяр писал о письме.

Вечером 6 марта 2007 года мне пришло более десятка электронных писем с виртуальными новостями о кончине Бодрийяра. Это не стало неожиданностью. Жан и я сказали друг другу последние «прощай», и у меня было достаточно времени, чтобы подготовиться к концу, — и к тому, что может произойти после конца. Для меня утрата Жана означала прежде всего утрату друга. Я так же потерял человека, письмо которого говорило со мной самым прямым образом — писателя, сочинения которого были для меня наиболее продуктивны. Я могу сказать о его письме то же, что Бодрийяр говорил о письме Барта: «Я чувствую необычайную близость с Бартом, такую родственность позиций, что некоторые из его вещей я мог бы написать сам, но при этом я не хочу сравнивать свое письмо и его» [2].


II. Бодрийяр о письме

Будучи человеком, который почти полностью жил вне своего времени, Бодрийяр писал о «все более бессмысленной редакционной системе», с которой он сталкивался как писатель [3]. Я, как редактор, понимаю, насколько сложно не погрязнуть в пучине смысла [4]. Письмо, подобно фотографии, было для Бодрийяра своего рода разрядкой, выплеском: «…ты выпячиваешь свою жизнь… в своем письме… некоторые никогда этого не смогут, и они несчастны» [5]. Бесспорно, в том числе и поэтому реакции на Бодрийяра были столь персонализированными — он делал письмо личным, пропуская дискурс через свою жизнь, а не прячась за ним [6].

Хотя Бодрийяр писал о повседневных событиях, при этом он достигал скорости убегания от традиционного академического и общественнонаучного дискурса. Его письмо — блестящий пример той страсти, с которой теория и литература начинают взаимодействовать в конце XX века (когда теория наконец признает себя художественной практикой). Как об этом говорил Бодрийяр: «Теория наиболее привлекательна, когда она принимает форму рассказа или сказки» [7]. Письмо Бодрийяра часто достигало той цели, которую он перед собой ставил: «поэтического растворения» [8]. Вспоминаются два примера из сочинений этого автора, столь искусного в метафизических размышлениях и глубокого обеспокоенного тем, что мы «разорвали свой метафизический договор и заключили новый — более опасный и коллективный — с вещами» [9]. «Повседневный опыт ниспадает, словно снег. Нематериальный, кристаллический, микроскопический — он скрывает от глаз все особенности ландшафта. Он скрадывает звуки, резонанс мыслей и вещей; иногда ветер проносится сквозь него с неожиданной жестокостью, и он излучает внутренний свет, гибельное свечение, погружающее все формы в сумерки неразличимости. Наблюдать, как падает время, как падают идеи, наблюдать сверкающее безмолвие северного сияния, уступать головокружению потаенности и белизны» [10]. И трансокеанское размышление на обратном пути из Америки: «На высоте десять тысяч метров, при скорости в тысячу километров в час подо мной проплывают льды Гренландии, в наушниках звучит Indes Galantes, на экране — Катрин Денев, какой-то старик — армянин или еврей — спит, опустив голову на мои колени. ‘Да, я чувствую всю силу любви’, — поет чей-то божественный голос, перелетая из одного часового пояса в другой. В самолете люди спят, скорость не ведает силы любви. Между той ночью, из которой я вылетел, и той, в которую я приземлюсь, день продлится только четыре часа. Но божественный голос, голос бессонницы летит еще быстрее, он пересекает ледяную атмосферу над океаном, движется по длинным ресницам актрисы, по сиреневому горизонту, над которым встает солнце, попадает в теплый саркофаг реактивного самолета, и, наконец, гаснет на просторах Исландии» [11].

Когда Бодрийяр создавал смыслы, это была «игра с ними, противопоставление смысла системе» [12]. Для Бодрийяра смысл был «неясно очерченным и мимолетным явлением» [13]. Почему, сталкиваясь с безразличной вселенной и миром, данным нам в его непонятности и загадочности, письмо должно прояснять или упрощать? По мнению Бодрийяра, можно встречать безразличие вселенной с равным или даже бoльшим безразличием [14], и можно писать (теоретизировать) о мире так, чтобы делать его еще более загадочным, еще более непонятным [15]. «В этом… и состоит задача философского мышления: доходить до предела гипотез и процессов, даже если они катастрофичны. Единственное оправдание мышления и письма заключается в том, что они ускоряют эти конечные процессы. Здесь, по ту сторону дискурса истины, скрывается поэтическая и таинственная ценность мышления. При столкновении с непонятным и загадочным миром наша задача одна: мы должны сделать этот мир еще более непонятным, еще более загадочным» [16]. Создавая таинственные парадоксы и переводя их в лирическую сложность письма, Бодрийяр мстил вселенной. И это была еще и месть идеям «Реального», «Истины» и «Смысла», которую осуществляли Бодрийяр и такие как он, говоря, что теория предшествует миру, а письмо наделяет его существованием. Уход Бодрийяра — это уход одного из символов нашего времени. Его смерть — это событие, меняющее наш мир, который уже не будет прежним.

  а также:

Симон Форд
Беспорядок в вещах: библиотеки искусств, постмодернизм и гипермедиа


Жан Бодрийар
Фотография или письмо света


Bладимир Сорокин.
Настя.


Томас Де Квинси. Английский интеллектуал и непогода.

Владислав Тарасенко. Антропология Интернет:
самоорганизация "человека кликающего"


В.Л. Иноземцев.
"Класс интеллектуалов"
в постиндустриальном обществе


Владислав Софронов-Антомони.
Индустрия наслаждения
 

Сергей Шилов.
ВРЕМЯ и БЫТИЕ

Кеннет Дж. Джерджен.
Закат и падение личности


Мишель Фуко.
Я минималиста.


Славой Жижек.
Япония в словенском зеркале. Размышления о медиа, политике и кино.


Алан Бадью. Апостол Павел. Обоснование универсализма. PDF/598Kb

Ролан Барт о Ролане Барте. PDF/903Kb
 
   
  К неудовольствию многих, он избегал идеологической и моральной критики, поскольку считал, что эти формы письма «одержимы смыслом и содержанием» и «политической окончательностью дискурса» [17]. С точки зрения Бодрийяра, подобные формы совершают насилие над «актом письма, поэтической, иронической, иносказательной силой языка… искажением смысла» [18], которое столь значимо. Письмо было политикой Бодрийяра [19].

По мнению Бодрийяра [20], письмо представляет собой производство иллюзии, и, осуществляя это, оно является подлинной формой искусства. С точки зрения Бодрийяра, задача искусства — помочь нам понять жизненную иллюзию, лежащую в основе всего: то, что реальное прячется за видимостями. Если всё, что может искусство, — привязываться себя к реальному (подобно письму, привносящему в мир смысл), оно перестает быть искусством и становится чем-то еще. Абсолютным преступлением искусства для Бодрийяра является его отказ от иллюзии и стремление к реальному [21]. Искусство, совершающее это, быстро оказывается ненужным и бесполезным [22]. Мы должны помнить об этой провокационной идее, посещая очередную Documenta. Я говорю это со всем уважением, поскольку люблю музеи больше, чем все другие формы институциональной катастрофы.

Для Бодрийяра письмо — это так же «бесчеловечная и бессмысленная деятельность, ей всегда нужно заниматься без прикрас, без иллюзий, и оставлять другим право верить в произведение» [23]. Мы, писатели, «делаем вещи реальными… не производя их в материальном смысле слова, а попирая их, борясь с ними» [24]. Кроме того, письмо для Бодрийяра было вызовом против нравственности и реальности, соблазнением и игрой с ними [25]. Бодрийяр любил писать об исчезающих вещах — он говорил, что это «единственная достойная причина, чтобы писать о чем-либо» [26]. Письмо (теория) заключалось для Бодрийяра в следовании фатальной стратегии — доходить до пределов, и это счастливая стратегия… часто меланхоличная, но не депрессивная [27].

Он писал в основном фрагменты или короткие эссе. Как писатель, он был своей собственной идеальной аудиторией и отказывался становиться «причастным к принудительной культуре, которая заставляет писателя писать, а интеллектуала — мыслить» [28]. «Я пишу для себя, — писал он, — я больше не претендую на привилегированную позицию человека, которые имеет право знать и писать» для других [29]. Он любил отбрасывать понятия: «Я пытался отказаться от понятия как объекта, чтобы перестать быть субъектом знания и выйти из позиции субъекта… но дискурс — это то, что всегда замещает тебя в позиции субъекта… Дискурс мешает одновременно производить смысл и видимости» [30]. Как человек, получавший удовольствие от мышления и письма о взаимоисключающих, но одинаково истинных гипотезах, он не позволял сложности взаимоотношений между смыслом и видимостями отпугнуть его от радости письма. Игра со сложностью подобных проблем была частью парадоксальной радости письма для Бодрийяра. В мире, в котором язык просто дублирует смысл (в его вечной эфемерности), никто не должен быть лишен возможности игры. Мир, в том числе мир писателя, есть игра [31].

Письмо для Бодрийяра было заветной «сингулярностью», «противостоянием реальному времени», «чем-то неуместным», «актом сопротивления», «изобретением антагонистического мира», а не «защитой мира, который мог бы существовать» [32]. Письмо, писал он, — «это живая альтернатива худшему из того, о чем оно говорит» [33]. Для Бодрийяра, очень застенчивого и чуравшегося публичности человека, письмо было наиболее радикальным способом выражения своих мыслей [34]. В его произведениях есть урок каждому из нас, тех, кто пишет, — радость пожертвования целой главой ради одного предложения [35].

Работать против системы, играть в контр-игру, разрушающую то, что она создает, освобождаться от своих идей и «получать удовольствие от расшатывания тех рамок, за которые держатся последние читатели» [36] — все это составляло для Бодрийяра часть радости от письма. Письмо обращается к «пустоте, растекающейся под поверхностью, к иллюзии смысла, к ироническому измерению языка, соотносящемуся с ироническим измерением самих фактов» [37]. Письмо было для него формой вызова — вечной провокацией [38].

Лучшие философии и литературы заставляют нас задуматься о том, что значить мыслить и писать. Возьмем для примера один из наиболее игровых (хотя и крайне серьезных) моментов у Бодрийяра, когда он предпринимает нереалистический анализ смерти Дианы в категориях судьбы: «С одной стороны, если мы оцениваем все то, что должно было не случиться, чтобы не случилось данное событие, тогда оно, совершенно очевидно, не могло не случилось. Не должно было бы быть моста через Альму и, следовательно, Битвы на Альме. Не должно было бы быть ‘Мерседеса’ и, следовательно, немецкой автомобильной фирмы, у основателя которой была дочь по имени Мерседес. Ни Доди, ни ‘Ритца’, ни богатств арабских принцев и исторического соперничества с британцами. Британская империя должна была бы быть вычеркнута из истории. Все сходится, a contrario и in absentia, чтобы показать насущную необходимость этой смерти. Поэтому данное событие само по себе нереально, так как оно включает все, что не должно было иметь места, чтобы оно не произошло. И, как следствие, благодаря всем этим негативным возможностям, оно создает невычислимый эффект. Таковы контуры Анализа в Категориях Судьбы, нереалистического анализа» [39].

Письмо для Бодрийяра обладало способностью соблазнять [40], было своего рода теоретико-литературной практикой, в которой вещи в конечном итоге сами собой распадаются на фрагменты, разделяемые лишь игрой соответствий между ними [41]. Письмо Бодрийяра не несло в себе ничего похожего на то, что мы могли назвать разновидностью надежды, но он был по-своему очень оптимистичен. Этот оптимизм вытекал из глубокого понимания обратимости и саморазрушительной логики систем, от мелкомасштабных до глобальных [42]. Причина, по которой теория и письмо так тесно взаимосвязаны для Бодрийяра, состоит в том, что для него письмо ближе к мышлению, чем к говорению [43]. Он писал до самого конца.

Таким образом, Бодрийяр писал в мире иллюзий, в котором мы все живем, — мире, в котором истина, смысл и реальное существуют только в локальных и ограниченных горизонтах, как частичные объекты [44]. Его не радовала смерть политики или распространение симуляции и виртуальности, но он показал нам прекрасный способ выживать в этих неблагоприятных условиях, продолжая мыслить и писать: «У нас больше нет стандартов истины или объективности, есть лишь шкала вероятности… Пространство между истиной и ложью больше не является относительным пространством, теперь это пространство случайного распределения… Принцип неопределенности принадлежит не только к области физики; он составляет ядро всех наших действий, ядро ‘реальности’» [45].

 



 

 
   
  III. После конца

Ночью 6 марта, после чтения тех печальных электронных писем, мне приснилось, будто я иду по пустыне, напоминающей Большую соляную долину в Юте. В моем сне на меня мчалась огромная американская машина. Когда она поравнялась, водитель выбросил из окна пустую (но все еще холодную) банку из-под пива [46]. Я поднял ее и прочитал отпечатанные на ней слова: «Смерть противится нам, но в конце концов уступает» [47]. Я повернулся вслед за машиной, но увидел лишь шлейф пыли. Бодрийяр исчез. Я проснулся с улыбкой.

Радость, которую доставляло Бодрийяру вождение по пустыне, была сопоставима лишь с радостью от мышления и письма. Может быть, каждый их нас, тех, кто пишет, в конце своих дней оглянется назад и испытает то же чувство, которое испытывал Бодрийяр, когда писал: «Письмо всегда доставляло мне удовольствие, оно открывало передо мной один путь: никогда не отказываться от языка, а вести его туда, где он будет по-прежнему говорить, но не будет ничего означать, не будет упускать то, что поставлено на карту, будет приводить иллюзию в действие» [48]. Это чувство не избавит вас от меланхолии, но оно по крайней мере может удержать вас от депрессии. Это поэтический способ мышления, который прекрасно служил Жану Бодрийяру, когда тот играл в очень серьезные игры с безразличной, загадочной и непонятной вселенной.

Я искренне надеюсь, что воспоминания, которые я стимулировал своей статьей, побудят вас задаться вопросом: Какой была бы ваша жизнь, если бы вы никогда не читали Жана Бодрийяра?





[1] Сессии IAPL проходили в отеле «Хилтон» в Никосии, на Кипре, в июне 2007 г. Коллоквиум был организован и проведен д-ром Джозефом Тэнком из Калифорнийского колледжа искусств (Сан-Франциско, США).

[2] Jean Baudrillard. «I Don’t Belong To the Club, To the Seraglio» (1993) an Interview with Mike Gane and Monique Arnaud in Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:204.

[3] Jean Baudrillard. In Jean Baudrillard and Jean Nouvel, The Singular Objects of Architecture. Minneapolis, Minnesota: University of Minnesota Press, 2002:60.

[4] Жан Бодрийяр. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2000:14-21.

[5] Jean Baudrillard. «It Is The Object Which Thinks Us» in Jean Baudrillard: Photographies, 1985-1998. Ostfildern-Ruit, Germany: Hatje-Cantz, 1999:146-147. См. также: Edward Scheer «‘The Most Delicate of Operations’: Baudrillard’s Photographic Abreactions”. International Journal of Baudrillard Studies (On The Internet), Volume 3, Number 1 (January, 2006): http://www.ubishops.ca/BaudrillardStudies/vol3_1/Scheer.htm

[6] Я вспоминаю двух авторов, которые встали в очередь, чтобы помочиться на могилу Бодрийяра, но сумели лишь описать свои туфли. См. некролог Роберта Фулфорда, опубликованный в канадской газете «Нейшинл Пост»: Robert Fulford, «A French Intellectual — In the Worst Sense of The Term»: http://www.freerepublic.com/focus/f-news/1798654/posts, и статью Карлина Романо «Смерть клоуна»: Carlin Romano. «Death of a Clown». Chronicle of Higher Education (March 14, 2007). Фулфорд и Романо олицетворяют тех авторов, которым передалась негативность Бодрийяра, но не его чувство юмора (см. также: Jean Baudrillard. «An Interview with S. Moore and S. Johnstone». Marxism Today, January 1989:54). Множество других некрологов на смерть Бодрийяра см. в «Международном журнале бодрийяровских исследований»: International Journal of Baudrillard Studies, www.ubishops.ca/baudrillardstudies. Некролог Фулфорда отличается вялостью и надменностью, не характерными для канадских сочинителей некрологов. По мнению Романо одна из главных проблем с Бодрийяром в том, что сегодня его изучают больше, чем Анри Труайя. Романо заявляет, что никто не будет читать Бодрийяра через пятьдесят лет — искренне надеюсь, что эта судьба уже не постигла Труайя.

[7] Jean Baudrillard. Cool Memories V. London: Polity, 2006.

[8] Jean Baudrillard. The Perfect Crime. New York: Verso, 1996:100.

[9] Jean Baudrillard. «Review of Uwe Johnson’s book: The Border» (c 1962). in Gary Genosko. The Uncollected Baudrillard. London: SAGE, 2001:36.

[10] Jean Baudrillard. Cool Memories (1980-1985). New York: Verso, 1990:59.

[11] Жан Бодрийяр. Америка. Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2000:92.

[12] Jean Baudrillard. The Evil Demon of Images. Sydney: Power Institute, 1987:40-41.

[13] Жан Бодрийяр. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2000:16.

[14] Jean Baudrillard. «An Interview With Judith Williamson», Block 15, 1989:18.

[15] Jean Baudrillard. Impossible Exchange. New York: Verso, 2001:151.

[16] Jean Baudrillard. The Vital Illusion. New York: Columbia University Press, 2000:83. В другом тексте Бодрийяр пишет: «Абсолютное правило состоит в том, чтобы отдавать больше, чем тебе дается. Ни в коем случае не меньше, всегда больше. Абсолютное правило мышления — отдавать мир таким, каким он был дан нам: непонятным. И по возможности добавлять ему непонятности» (Jean Baudrillard. The Perfect Crime. New York: Verso, 1996:105); и: «Мир был дан нам в качестве чего-то загадочного и непонятного, и задача мышления — сделать его по возможности еще более загадочным и непонятным» (Jean Baudrillard. Impossible Exchange. London: SAGE, 2001:151).

[17] Jean Baudrillard. The Perfect Crime. New York: Verso, 1996:103.

[18] Ibid.:103.

[19] Jean Baudrillard. «This Beer Isn’t A Beer: An Interview with Anne Laurent» (1991). In Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:181.

[20] Ibid.:103.

[21] Jean Baudrillard. Paroxysm: Interviews with Philippe Petit. New York: Verso, 1998:45.

[22] Jean Baudrillard. The Lucidity Pact or the Intelligence of Evil. London: Berg, 2005:105.

[23] Jean Baudrillard. Cool Memories (1980-1985). New York: Verso, 1990:68.

[24] Jean Baudrillard. «The Power of Reversibility That Exists In The Fatal: An Interview With D. Guillemot and D. Soutif» (1983). In Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:44.

[25] Jean Baudrillard. The Evil Demon of Images. Sydney: Power Institute, 1987:39.

[26] Jean Baudrillard. Cool Memories II (1985-1990). Durham, N.C.: Duke University Press, 1996:17.

[27] Jean Baudrillard. «This Beer Isn’t A Beer: An Interview with Anne Laurent» (1991). In Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:180.

[28] Jean Baudrillard. «The Power of Reversibility That Exists In The Fatal: An Interview With D. Guillemot and D. Soutif» (1983). In Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:44.

[29] Jean Baudrillard. «This Beer Isn’t A Beer: An Interview with Anne Laurent» (1991). In Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:182.

[30] Jean Baudrillard. «The Ecstasy of Photography: Jean Baudrillard Interviewed by Nicholas Zurbrugg». In Nicholas Zurbrugg (Editor). Jean Baudrillard: Art and Artefact. London: SAGE, 1997:33.

[31] Jean Baudrillard. «The Power of Reversibility That Exists In The Fatal: An Interview With D. Guillemot and D. Soutif» (1983). In Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:45.

[32] Jean Baudrillard. Paroxysm: An Interview with Philippe Petit. New York: Verso, 1997:32 ff.

[33] Jean Baudrillard. Cool Memories V. London: Polity, 2006:43.

[34] Jean Baudrillard. «I Don’t Belong To the Club, To the Seraglio» (1993) an Interview with Mike Gane and Monique Arnaud in Mike Gane (Editor) Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:209.

[35] Jean Baudrillard. Cool Memories (1980-1985). New York: Verso, 1990:29.

[36] Jean Baudrillard. Fragments: Cool Memories III. New York: Verso, 1997:68.

[37] Jean Baudrillard. The Perfect Crime. New York: Verso, 1996:98.

[38] Jean Baudrillard. The Evil Demon of Images. Sydney: Power Institute, 1987:40.

[39] Jean Baudrillard. Impossible Exchange. New York: Verso, 2001:136-137.

[40] Jean Baudrillard. The Perfect Crime. New York: Verso, 1996:87.

[41] Jean Baudrillard. «I Don’t Belong To the Club, To the Seraglio» (1993) an Interview with Mike Gane and Monique Arnaud in Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:202.

[42] Jean Baudrillard. Paroxysm: An Interview with Philippe Petit. New York: Verso, 1997:24.

[43] Joseph Joubert in Alan Fletcher. The Art of Looking Sideways. London: Phaidon, 2001.

[44] Jean Baudrillard. Simulacra and Simulation. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994:108.

[45] Jean Baudrillard. «Information at the Meteorological Stage» in Liberation, September 18, 1995 and in Screened Out, 2002:85-86.

[46] Jean Baudrillard. Cool Memories II (1985-1990). Durham, N.C.: Duke University Press, 1996:40.

[47] Станислав Лец, цит. по: Jean Baudrillard. Fragments: Conversations with Francois L’Yvonnet. New York: Routledge, 2001.

[48] Jean Baudrillard. «Writing Has Always Given Me Pleasure: Interview with Le Journal Psychologues» (1991) in Mike Gane (Editor). Baudrillard Live: Selected Interviews. London: Routledge, 1993:179.

  а также:

Симон Форд
Беспорядок в вещах: библиотеки искусств, постмодернизм и гипермедиа


Жан Бодрийар
Фотография или письмо света


Bладимир Сорокин.
Настя.


Томас Де Квинси. Английский интеллектуал и непогода.

Владислав Тарасенко. Антропология Интернет:
самоорганизация "человека кликающего"


В.Л. Иноземцев.
"Класс интеллектуалов"
в постиндустриальном обществе


Владислав Софронов-Антомони.
Индустрия наслаждения
 

Сергей Шилов.
ВРЕМЯ и БЫТИЕ


Кеннет Дж. Джерджен.
Закат и падение личности


Мишель Фуко.
Я минималиста.


Славой Жижек.
Япония в словенском зеркале. Размышления о медиа, политике и кино.


Алан Бадью. Апостол Павел. Обоснование универсализма. PDF/598Kb

Ролан Барт о Ролане Барте. PDF/903Kb

вверх

 
   
ДУНАЕВ.  
КОЛЛЕКЦИОНЕР  
ТЕКСТОВ  

начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

point of no return

 


Дунаев! Найди Дунаева!