ДУНАЕВ.  
КОЛЛЕКЦИОНЕР  
ТЕКСТОВ  
начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

point of no return

 
 

 
 
Кеннет Дж. Джерджен
ЗАКАТ И ПАДЕНИЕ ЛИЧНОСТИ



   
   
  Мы слушаем, как Джордж Буш произносит спич, но знаем, что его создала команда экспертов. Мы следим за кандидатами в президенты, столь уверенными и спокойными, но знаем о часах подготовки, которые необходимы, чтобы производить такое впечатление. Нас удивляет их личная жизнь и сколько времени пройдет, прежде чем ошеломляющие откровения попадут в прессу. На ток-шоу мы слышим звезд, "рассказывающих все", однако мы осознаем, что даже самые душераздирающие их секреты рассчитаны на продвижение карьеры. Когда мы слушаем выступление чиновника на ежегодном собрании мы знаем, что каждая деталь его одежды обязана оказывать воздействие, каждый звук призван убеждать. Когда мы наблюдаем за тем, как профессор читает лекцию, мы понимаем, что даже небрежный костюм и неформальные манеры тщательно продуманы.

Многие из нас верят в то, что где-то за всеми этими масками скрывается реальный человек, что все эти ролевые игры - лишь фикции. Мы можем также полагать, что ради общества и нас самих мы должны прекратить играть роли и стать такими, какие мы есть на самом деле. Но если вы случайно начинаете сомневаться в том, что за фальшью прячется некое настоящее Я, и ощущаете, что маска, возможно, и есть самое подлинное, что "имидж - все", вы вступаете в новый мир постмодернистского сознания.

Двадцать лет назад мне было сделано почетное предложение написать статью для "Психологии сегодня", где я описал многочисленные маски, которые мы должны надевать, сталкиваясь с требованиями повседневной жизни. Вместо того, чтобы считать несогласованность и непоследовательность в личности основанием для тревоги, - и, возможно, причиной применения терапии, - я обратился к их позитивным возможностям. Вместо того, чтобы убеждать людей стремиться к устойчивой и фиксированной идентичности, я рассмотрел подобные идентичности как ограниченные и во многих отношениях несостоятельные. Это могло означать, что люди, демонстрирующие разносторонность и гибкость, более здоровы и более полноценны.

Статья была провокационной; ее несколько раз переиздавали как в Соединенных Штатах, так и за рубежом, она даже стала темой одной телепередачи. Очевидно, я коснулся больных вопросов, подверг сомнению традиционную ценность прочного ощущения идентичности, знания о том, где человек находится и кому он предан. В то же время, многие читатели проявили любопытство или испытали освобождение; многие чувствовали ограниченность старых ценностей последовательности и подлинности.

Поскольку значение этих проблем для наших способов жизни огромно и существенно, я продолжил размышлять над ними. С одной стороны, выступая за фиксированную идентичность, мы также выбираем упорядоченные и предсказуемые жизненные пути, надежность, долгосрочные обязательства и ощущение безопасности и спокойствия. Нас приводит в ужас одна только мысль о том, что все это может исчезнуть. Но мы больше не живем в мире, который наделял высшей ценностью подобные способы жизни, и, даже если это приносит боль, мы должны постоянно ставить под вопрос адекватность прошлых традиций вызовам настоящего. Это уже теперь, задним числом, я вижу, что мои интересы двадцатилетней давности были частью более широкой культурной истории - одной из глав повести, персонажами которой все мы являемся.

Эта повесть - рассказ о культурных преобразованиях, достигших сегодня небывалого размаха и от которых мы вряд ли сумеем укрыться. Это так же повесть, в которой мы все теряем наши идентичности и последовательные и преданные жизни, сопутствующие им. Но, возможно, если мы окажемся достаточно мудры и нам повезет, мы все же сумеем написать историю со счастливым концом. Мы обретаем безопасность посредством открытия нашей сущностной связи с другими.

  а также:

Симон Форд
Беспорядок в вещах: библиотеки искусств, постмодернизм и гипермедиа


Жан Бодрийар
Фотография или письмо света


Bладимир Сорокин.
Настя.


Томас Де Квинси. Английский интеллектуал и непогода.

Владислав Тарасенко. Антропология Интернет:
самоорганизация "человека кликающего"


В.Л. Иноземцев.
"Класс интеллектуалов"
в постиндустриальном обществе


Владислав Софронов-Антомони.
Индустрия наслаждения
 

Сергей Шилов.
ВРЕМЯ и БЫТИЕ

Мишель Фуко.
Я минималиста.


Славой Жижек.
Япония в словенском зеркале. Размышления о медиа, политике и кино.


Михаил Рыклин, Валерий Подорога. Третья возможность метафизики.


Алан Бадью. Апостол Павел. Обоснование универсализма. PDF/598Kb

Ролан Барт о Ролане Барте. PDF/903Kb
 
   
  Давайте сначала рассмотрим компоненты, необходимые для появления центрированной идентичности. Что скрепляет личность, сообщая ей определенное направление? Этот вопрос сложно понять в вакууме - вне культурного языка самопонимания. У нас нет иного выбора, кроме как положиться при ответе на накопленную мудрость прошлого. Мне кажется, сегодня мы являемся наследниками двух главных традиций. Обе пользуются большим уважением, обе дают нам ощущение сильной и стабильной идентичности и обе теперь находятся под угрозой.

Первая из них - романтическая традиция, которая достигла своего расцвета в прошлом столетии. В значительной степени именно от романтичной традиции мы получили нашу веру в глубинное и неизменное ядро идентичности - ядро, в котором заключен сам дух жизни. Такие поэты как Шелли, Китс и Байрон; такие композиторы как Бетховен, Брамс и Шопен; а также множество философов, живописцев, архитекторов, богословов и др., - все они создали яркий портрет романтического Я. Оно представляет собой неодолимую сумму мощных сил, скрытых под поверхностью сознания, в самой глубине внутреннего существа человека.

Однажды эти силы определили индивида, дав ему необходимое основание для существования. Одни считали эти силы душой; другие видели в них кипящие страсти; а некоторые представляли их себе темными и опасными. Однако эти силы были неизменно необычными, и их выражение (в преданной любви, верности и дружбе) было достоинством, если не героизмом. Сила этих страстей была такова, что человек мог испытывать глубокую печаль при потере любимого, и переживание тоски и страдания при этом могло быть столь интенсивным, что самоубийство становилось заманчивой возможностью. Глубинный внутренний мир так же полагался как источник вдохновения, творчества, гениальности, морального мужества - даже безумия.

Романтизм по-прежнему широко распространен в культуре. Он жив в повседневном мире - в наших популярных песнях, телевизионных "мыльных операх" и эпических фильмах. Без романтического словаря были бы по большей части невозможны ухаживания, свадьбы и похороны. И если нас спросят, почему мы считаем, что наши жизни достойны того, чтобы их прожить, большинство из нас будут говорить об этих глубинных жизненных силах.

Романтические представления так же продолжают занимать прочные позиции в психотерапевтических кругах. Теории Фрейда и Юнга, например, являются наследниками романтичной традиции. Если бы не их поэтические и художественные предшественники, то вера Фрейда в динамику бессознательного и стремление Юнга к поиску первичных архетипов показались бы бессмысленными. И когда современные терапевты говорят о тенденциях самоактуализации, первородных криках, катарсисе, защитных механизмах и ребефинге, они не дают угаснуть романтическому огню. Они делают реальным глубинный внутренний мир Я.

Но для большинства людей роман с романтизмом уже закончился. Многие исследователи культуры сходятся в том, что на смену романтизму пришли такие перспективы, способы жизни и концепции Я, которые мы сегодня называем модернистскими. В качестве культурного движения модернизм берет свое начало главным образом в индустриализации, мировых войнах и научных открытиях.

Как бы то ни было, восхищение стал вызывать не глубинный внутренний мир индивида, а перспективы и возможности технологии. Настало время "заняться делом" и "идти в ногу с прогрессом". Казалось, что ученые начали управлять фундаментальным порядком вселенной, - покоряя энергию, позволяя летать, леча болезни и наполняя дома восхитительными и удобными устройствами. Глядя на такое могущество можно было действительно решить, что наконец-то построен утопический мир.

Воодушевленные этим оптимизмом, философы решили разработать правила процедуры, с помощью которой такой прогресс мог быть достигнут в любой культуре. Рациональный поиск базовых принципов позволил композиторам отвергнуть популярные конвенции и обратиться к тональным экспериментам, вдохновил балетмейстеров на отказ от балета и поиск элементных движений (что называется теперь современным танцем), и стимулировал поэтов на то, чтобы подчеркивать формальные моменты, а не чувство, в своих стихах. Модернистская архитектура стремилась свести дизайн к функциональным элементам, в то время как искусство модерна отказалось играть декоративную роль и начало поиски самой сути формы и цвета.

В модернизме Я начало постепенно переопределяться. Акцент сместился с глубинных и тайных процессов на человеческое сознание здесь и теперь. Глубинный внутренний мир романтика больше не казался таким уж важным; действительно, разговоры о душе, страстях, моральном мужестве и вдохновении начали восприниматься как странные, не имеющие никакой ценности для жизни в материальном мире. Чтобы выжить в этом сложном мире, модернист нуждался в сознательной способности внимательного наблюдения и проницательном разуме. Эти качества и позволяют нам двигаться вперед.

Если романтики помещали в центр существования драматизм, страстность и насыщенность, то модернисты ценили эффективность действия, ровное и стабильное функционирование, а также движение к цели. Различие в отношении к любви особенно показательно. Для романтиков любовь могла быть всепоглощающей; из-за неё жили (или умирали), она была непредсказуема, и ради нее можно было дать обет верности на всю жизнь - или навечно. Модернист пытается разработать технологию выбора партнера с помощью компьютеризированного программного обеспечения. Опросники на совместимость пришли на смену любви, подобной удару молнии.

Модернистские представления о Я сегодня доминируют в профессиональной психологии. Большая часть исследований основана на том предположении, что психологи могут использовать свое умение наблюдать и рассуждать, чтобы управлять основными принципами человеческого функционирования. Здесь, по определению, нет никаких таинственных резервуаров, души, вдохновения и злых сил, скрытых в глубине индивида.

Скорее, для современных психологов люди больше походят на машины с системой ввода/вывода - то, что они делают, зависит от того, что попадает в них. Главный психологический компонент Я - мышление или познание. А познание, в свою очередь, так же машиноподобно и функционирует во многом как компьютер. Полагается, что с ростом способности предсказывать и контролировать человеческое поведение, можно будет создать такие программы, которые смогут менять и исправлять индивида. При помощи социальной инженерии хорошие личности будут изготавливаться как автомобильные моторы. Если индивиды будут давать сбои, терапевты, подобно механикам, сумеют снова наладить их. И модификация поведения, и когнитивная терапия - основные технологии исправления - определяют себя в модернистских идиомах.

Однако есть серьезное основание полагать, что модернизм, продолжая доминировать сегодня, постепенно распадается как культурное движение. Мы оказались в новых культурных условиях, которые многими характеризуются как постмодернистские. Под подозрение в качестве ядра человеческого существования попадают не только душа, страсть и творческий потенциал, но так же рациональная мысль и эффективный контроль собственных действий. Шаг за шагом мы утрачиваем веру в существование позади маски некой последовательной, идентифицируемой сущности. Чем пристальнее мы всматриваемся, тем труднее определить "кто дома".

Какова движущая сила этого перехода к постмодернизму? На мой взгляд, центральным моментом является технология, точнее говоря, набор технологий, которые просто заваливают нас социальными отношениями, как прямыми, так и опосредованными. Телефон, автомобиль, радио, телевидение, кино, массовая печать, ксерокс, магнитофон, городской транспорт, национальная система дорог, сверхзвуковые перелеты, спутниковая связь, видеомагнитофон, компьютер, факс и мобильный телефон - все эти вещи появились в нынешнем столетии, причем по большей части за последние 50 лет. Они стремительно распространились и стали стандартным условием нормальной жизни.

 



 

 
   
  И они расширяют диапазон нашей социальной жизни. Наше социальное существование больше не привязано к маленькому поселку, пригородному сообществу или городскому соседству. Просыпаясь под "Доброе утро, Америка", читая газеты, слушая ток-шоу по радио, отправляясь на работу за несколько миль, встречая людей со всего земного шара, посылая ответы по факсу и электронной почте, отвозя детей на межгородские игры, проверяя автоответчик, звоня в отдаленные уголки, навещая старых друзей за городом, заказывая билеты на самолет до Кариб и поздно вечером переключая каналы кабельного телевидения, мы неограниченно потребляем социальный мир и потребляемся им. Мы сталкиваемся с бoльшим количеством мнений, ценностей, личностей и способов жизни, чем любое другое поколение в истории; число наших отношений быстро увеличивается, их вариации неисчислимы: прошлые отношения продолжают жить (на расстоянии телефонного звонка), а новые лица тут же забываются. Короче говоря, мы имеем дело со взрывом социальных связей.

Какое влияние этот взрыв оказывает на наше ощущение себя, ощущение того, кто мы и что мы считаем важным? Как он разрушает веру в романтический внутренний мир или в рациональное ядро идентичности?

Во-первых, происходит население Я, то есть Я поглощает других. Без конца сталкиваясь с другими, мы быстро расширяем диапазон оценок, идей и действий, доступных нам. Под влиянием друзей, знакомых, родственников, средств массовой информации и др., мы начинаем видеть и чувствовать многочисленные возможности существования - в том числе прямо противоположные.

Мы осознаем возможность гомосексуальности, одновременно считая обоснованными возражения против нее; мы испытываем гетеросексуальные желания, одновременно считая себя способным на гомосексуальные предпочтения, как и на гомофобные реакции. Вследствие этих многочисленных тенденций мы так же начинаем понимать рациональные основания гермафродитизма - выражения признаков обоих полов, - как и множество аргументов против акцентирования любых гендерных различий. Каждый из нас населяется множеством возможностей, обоснованных и правильных в соответствии с определенными критериями, в определенных отношениях, в определенном контексте. Где в этой неразберихе подлинное Я, истинные чувства или рациональное ядро? Перефразировав поэта Уолта Уитмена можно сказать: "Мы содержим множества".

Ощущение центрированного Я также начинает разрушаться под влиянием требований множества аудиторий. В одной из замечательных сцен в фильме "Багси", пользующийся дурной славой гангстер (его играет Уоррен Битти) отчаянно носится из одной комнаты своего особняка в другую. Запыхавшись, он исполняет роль приветливого хозяина на вечеринке по случаю дня рождения своей дочери, затем оставляет ее, чтобы доказать свою любовь сомневающейся жене, вновь появляется с солидным видом и апломбом, чтобы произвести впечатление на своих друзей гангстеров в соседней комнате, только чтобы успеть на окончание вечеринки своей дочери. Мы смеемся, жалея и презирая этого бедолагу, в то же время наблюдая за своей собственной жизнью. Потому что технологии социализации возводят огромный особняк противоречивых требований для каждого из нас.

Посмотрите на того сегодняшнего беднягу, который должен одновременно демонстрировать профессиональную ответственность, мягкую и романтичную чувственность, мужскую твердость и преданность семье; он должен разбираться в спорте, политике, программном обеспечении, рынке ценных бумаг, механике, еде и вине; у него должен быть круг друзей, фитнесс-программа, правильные компакт-диски, интересные планы на отпуск и внушительный автомобиль - если он, конечно, желает выжить во все более сложном мире. Подобно Багси Сигелю, он бежит из одной ситуации в другую, меняя манеры, одежду, напор, взгляды и ценности. Где в этом хаосе конкурирующих личностей следует ему искать истинного и реального человек за масками?

Третий путь, которым социализирующие технологии подрывают веру в глубинные или сущностные Я, - повторение образов. Бесчисленные репродукции наших способов жизни постепенно лишают их подлинности. Рассмотрим случай любовного увлечения. В соответствии с традиционными стандартами, выражения любви, страсти и желания должны быть спонтанными проявлениями базового Я - энергетическими импульсами, которые внезапно вырываются наружу. А теперь вспомните, сколько раз вы сталкивались с этими выражениями - в телевизоре, начиная с четырех лет, в фильмах, книгах и журналах, в рассказах друзей и, конечно, в вашей собственной жизни. Вам известны все слова, все движения глаз и рта, все жесты и позы.

В этих бесчисленных повторениях аутентичность оказывается призрачной. Сущность постепенно становится стилем. Мы теряем веру в романтические выражения; слова застревают в горле. "Где я? В Голливуде? В мыльной опере? В подростковом романе?" И то же самое происходит со всеми остальными дорогими нам выражениями - религиозной преданностью, печалью, радостным воодушевлением, политическим протестом. От постоянного повторения реальность становится риторикой.

Но быть может это еще один способ пожаловаться на жалкое состояние современной жизни? Не совсем так. Да, в этом есть некоторая доля сетования на то, что мы перестали верить во внутреннюю тайну, страсть или вдохновение; что мы больше не являемся авторами наших жизней, не знаем, кто мы, что мы отстаиваем или куда мы идем; что нами отныне руководит не разум; что расширение отношений превращает наши спокойные дни в хаос; что близость становится ритуалом, а верность - прошлогодним пережитком.

Но, жалуясь, мы лишь обнажаем тот факт, что наши корни тянутся в прошлое. Если бы мы по-прежнему не верили романтически в глубинный внутренний мир, стали бы мы беспокоиться об исчезновении страсти и вдохновения? И если бы мы не цеплялись за модернистскую идею рационально организованной жизни, был бы хаос проблемой?

Наши дети едва ли испытают те трудности, которые испытываем мы; им будет непонятно, зачем так носиться с реальным, истинным или внутренним Я. И если мы чувствуем опасность, то это хорошая причина для того, чтобы расширить наши горизонты. Поэтому от технологий, насыщающих нас другими, нам не скрыться. Часы культуры не повернуть вспять. Многие ученые говорят, что социализирующие технологии находятся лишь в зачаточном состоянии.

Поскольку мы все вместе идем в будущее, давайте рассмотрим некоторые позитивные возможности постмодернистской жизни. Потому что именно эти распространяющиеся технологии бесконечно расширяют возможности человеческого развития. Каждое новое отношение является одновременно шансом, дверью, открытой навстречу новому выражению, пониманию и опыту.

Это особенно заметно в случае молодых женщин. Полвека назад существовала лишь одна сильная модель, в соответствие с которой женщины могли измерять ценность своей жизни: преданная жена и мать. Ограничения, налагаемые на выражение, открытие нового и развитие, были жесткими и репрессивными. Сегодня этот образ - лишь один из многих. И хотя повседневная жизнь может представлять собой поток конкурирующих требований, каждая новая морщинка на лице - это так же новое измерение. Самые прекрасные моменты могут дарить опьянение, волнующее чуство: "посмотри, что я могу делать, чем я могу быть, что я могу видеть, чувствовать и знать!" В этот миг никто не беспокоиться о несогласованности и непоследовательности; никого не интересует, что скрывается за поступками. Мы участвуем в играх и они составляют для нас мир.

Мы испытываем удовлетворение от постоянных и иногда восхитительных встреч. Эти встречи не только открывают новые аспекты Я, но и указывают дорогу к прошлому. В романтические и модернистские времена нужно было постоянно заботиться об истинности и подлинности: действительно ли это то, что я чувствую, что я думаю, чем я являюсь? Если ответ был "нет", определенные действия исключались из дальнейших планов. Но если мы прекращаем задавать такие вопросы, тогда в принципе ничего невозможно отбросить. Если мы отказываемся верить в то, что есть некий глубинный и сущностный критерий, некое логическое правило или некая внутренняя сущность, с которыми надо согласовывать действия, мы обретаем свободу играть в разные игры, предлагаемые как данной культурой, так и другими.

 



 

 
   
  Романтизм, с его разговорами о душе, страстях и вдохновении, в модернистскую эпоху во многом утратил свою жизненную силу; для рационального и объективного сознания такие разговоры казались фольклором. Социализирующие технологии еще больше подорвали нашу веру в эти измерения Я. Романтические страсти столь же причудливы, как старые фильмы. Однако, с постмодернистской точки зрения, такие действия так же являются необходимыми элементами одной из наших наиболее ценных традиций. Мы можем быть романтиками не потому, что это отражает наше истинное внутреннее ядро, не потому, что это вопрос жизни и смерти, но потому, что для нас это один из способов участия в специфической форме отношения, предлагаемой нам нашей культурой. Мы можем петь в хоре или играть в американский футбол по воскресеньям не потому, что эти действия "демонстрируют наше истинное Я". Скорее, эти действия сами являются частью отношений и в них обретают ценность.

Если постмодернистская жизнь более богата в плане выражения, она так же менее Я-центрированна. Вера в единичное, последовательное и устойчивое Я может быть тесно связана с алчностью, самомнением и эгоизмом. "Если я отделен от вас", говорит логика, "тогда мне мое благополучие дороже вашего". Но с распространением социализирующих технологий вера в отдельного, самостоятельного индивида распадается. Мы все больше осознаем, что все наши выражения, верования, ценности, мысли и желания унаследованы нами от других людей, это скромные дары, которые они оставили нам на своем пути.

Конечно, мы можем быть уникальными и никогда в точности не повторять эти выражения. Но эта уникальность не самодостаточна; наоборот, она отражает конкретные формы наших отношений. "Я - это вы во мне", понимает каждый, "а вы - это я в вас. Мы едины". С рождением этого сознания эгоизм становится бесполезным. Сохранить свое лицо, стремиться стать богаче, интересоваться исключительно собой, значит закрывать для себя сами источники своих возможностей. Если я противопоставлен вам, тогда для меня недоступно то, что питает мое воодушевление, обогащает мои возможности и наделяет мою жизнь смыслом. Оставшись во власти осадка прошлых отношений, "я" бы постепенно исчез.

Если мы начинаем смещаем фокус внимания с внутреннего мира Я вовне, на отношения, мы снова находим основание для оптимизма. Мы существуем в обществе, изобилующем конфликтами - между расовыми и этническими группами, религиями, профсоюзами и правительством, мужчинами и женщинами, богатыми и бедными, сторонниками смертной казни и сторонниками пожизненного заключения, и пр. Похожая картина наблюдается и на глобальном уровне, где арабы и евреи, мусульмане и индусы, черные и белые, имущие и неимущие противостоят друг другу. Все эти конфликты основаны на одной логике: каждая группа полагает, что является единственной, замкнутой и независимой, и что она должна отстаивать свои права, привилегии и благополучие перед лицом противостоящей группы. В действительности, конфликты между группами основаны на почти том же образе мыслей, который традиционно окрашивал наше восприятие себя.

Если социализирующие технологии могут разрушить ощущение независимого Я, не следует ли нам ожидать, что настанет время, когда то же самое может случиться на национальном и международном уровне? Так как технологии усиливают наш контакт с теми, кто представляет другие слои общества, другие системы ценностей и другие культуры, мы можем продолжать расширять наш диапазон понимания и оценивания. Налаживая отношения в бизнесе, управлении, образовании, искусстве и т.д., мы можем развивать наше чувство взаимозависимости. Разве не поглотили уже американцы множество японских представлений, вкусов и оценок, и наоборот? А наша экономика, - не зависит ли она от их экономики, и наоборот? В этом смысле, не существует особой американской идентичности. Америка является собой потому, что она участвует в отношениях, частью которых является.

Итак, напоследок скажем, поскольку социализирующие технологии продолжают свое распространение, мы можем двигаться от Я-центрированной системы верований к осознанию неразрывной связи с другими. Возможно, тогда наши постмодернистские Я помогут сделать земной шар лучшим местом для жизни.



----------------------------
© Перевод Андрея Корбута.

[Gergen K.J. The Decline and Fall of Personality.
Psychology Today, 1992, November, 25(6): 58-63
http://www.english.swt.edu/cohen_p/Postmodern /Society/Gergen.html]

  а также:

Симон Форд
Беспорядок в вещах: библиотеки искусств, постмодернизм и гипермедиа


Жан Бодрийар
Фотография или письмо света


Bладимир Сорокин.
Настя.


Томас Де Квинси. Английский интеллектуал и непогода.

Владислав Тарасенко. Антропология Интернет:
самоорганизация "человека кликающего"


В.Л. Иноземцев.
"Класс интеллектуалов"
в постиндустриальном обществе


Владислав Софронов-Антомони.
Индустрия наслаждения
 

Сергей Шилов.
ВРЕМЯ и БЫТИЕ


Мишель Фуко.
Я минималиста.


Славой Жижек.
Япония в словенском зеркале. Размышления о медиа, политике и кино.


Михаил Рыклин, Валерий Подорога. Третья возможность метафизики.


Алан Бадью. Апостол Павел. Обоснование универсализма. PDF/598Kb

Ролан Барт о Ролане Барте. PDF/903Kb

вверх

 
   
ДУНАЕВ.  
КОЛЛЕКЦИОНЕР  
ТЕКСТОВ  

начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

point of no return

 


Дунаев! Найди Дунаева!