GЕНДЕРНЫЙ FРОНТ   начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

аллегории чтения

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 

 
 
Мишель Делон
ИНЦЕСТ: МЕРЗОСТИ И СОБЛАЗНЫ



   

[GF-ФОРУМ]
   
  В финале трагедии царь выходит на авансцену с выколотыми глазами. Дабы искупить чудовищное преступление, он ослепил себя, когда узнал, что убил своего отца и женился на матери -- "самое постыдное, что только может совершить человек". Корифей трагедии Софокл суров к своему герою, который отрекается от власти и удаляется в изгнание. Двадцать пять столетий спустя надтреснутый голос прошепчет нам:

"Инцеста остро-горьковатый плод / Lemon incest / (...) Сладостное дитя / Ты плоть и кровь моя / О, мой малыш, моя душа".

От трагедии Софокла до песни Генсбура можно проследить, как видоизменяется в веках восприятие инцеста: от священного ужаса -- к насмешливо-восхищенному любованию, от ядовитой горечи смертного греха -- к смакованию пряного вкуса запретного плода.

Можно было бы создать классификацию запретов и иерархию скандалов. Так кровосмешение между отцом и дочерью, матерью и сыном смешивает поколения, как бы поворачивая вспять время. Инцест между братьями и сестрами остается в рамках одного поколения, но нарушает принцип экзогамии: он отрицает скорее не ход времени, а законы пространства. Любовь между братом и сестрой может быть ошибкой юности, заблуждением незрелого чувства, которое еще не умеет вырваться из семейного круга. Связь родителей с детьми -- грех куда более серьезный, ибо здесь речь идет об ответственности взрослых.



Will McBride: Overpopulation, c. 1969





Каждое общество, каждая религия выработали свои рамки и свою систему запретов. Порой они простираются на весьма отдаленное родство и даже за пределы кровных уз (отчим и падчерица, молочные братья и сестры). Федра пылает страстью не к сыну, а всего лишь к пасынку; нынешним школярам, читающим Расина, трудно понять, почему охвачен таким ужасом юноша и с какой стати кончает жизнь самоубийством его мачеха. Для антропологов и психоаналитиков отношение к инцесту, его валоризация -- запрет -- лежит в основе всей нашей личной и общественной жизни. In-ceste, буквально "не-чис-тый", проводит грань между упорядоченным существованием человека и животным хаосом, принятием определенной системы ценностей и утратой всяческих ориентиров. Но в то время как закон формулирует границы дозволенного и меры наказания, поэтическая мысль спешит поведать нам об искушениях и терзаниях, об извечной тяге к запретному плоду. Имя Эдипа стало нарицательным. Одновременно мифологический персонаж, комплекс и основополагающее понятие, он будит воображение, дает мощный толчок фантазии. Несмотря на всеустрашающие сообщения об изнасилованиях на заброшенных фермах и в грязных тупиках, которые мы ежедневно читаем в рубрике происшествий, нас по-прежнему завораживает в литературе то, что Бертран д'Астор назвал в своей прекрасной посмертно изданной книге "высшим запретом".

Сказания о проклятом семействе действительно тесно связаны с жанром трагедии. Горожанам надлежит регулярно собираться на площади и слушать повесть о бедах, постигших тех, кто осмелился преступить основополагающие законы. Из поколения в поколение цари и наследники отказывались внимать предостережениям оракулов, желая приоткрыть завесу над тайнами или оберегая свою свободу, и этим навлекали несчастья как на свое потомство, так и на подданных. Эсхил создал тетралогию, из которой до нас дошла лишь одна часть -- "Семеро против Фив". Лай и Иокаста бросили вызов богам, решившись родить сына, несмотря на предупреждение оракула; Эдип пожелал узнать свое происхождение вопреки грозному предостережению прорицателя. Так трагедия выходит за рамки одного поколения. Затем происходит раскол между детьми Эдипа -- становятся врагами братья Этеокл и Полиник, потом брат и сестра -- Этеокл и Антигона. Как говорит Жак Шерер, "трагедия всегда поражает трижды".

Самую известную версию мифа мы знаем по трилогии Софокла -- "Царь Эдип", "Эдип в Колоне" и "Антигона". Драма инцеста органично вливается в размышления о месте человека в мире: является ли он властелином своей судьбы? Может ли не повиноваться всеобщему порядку и остаться безнаказанным? Ослушание влечет за собой у Софокла и мерзость инцеста, и ужасы чумы в Фивах -- так же в подсознании наших современников причудливо переплелись стремление к свободной любви и страх перед чудовищной эпидемией, поразившей мир в конце XX века. Кара постигает не только Эдипа, но и его потомство, однако фиванский царь остается персонажем двойственным, героем и омерзительнейшим грешником. Преодолев иллюзии власти и собственные желания, он становится в Колоне мудрецом, почти пророком, как будто все пережитое, в том числе ужас инцеста, было не столько роковым преступлением законов, сколько трагическим опытом из тех, что ставит над нами судьба.


  а также:

Ролан Жаккар.
Слон и муравей.


Люк Бриссон.
Платон: первая на земле разлука.


Патрис Боллон.
Дон Жуан: истинная горесть любви.


Жан Бори.
Конец века: бедствия любви.


Дмитрий Король,
Владислав Софронов-Антомони.
Китайская энциклопедия маленькой женщины.


Жан Бодрийар.
Фрагменты из книги
О СОБЛАЗНЕ.


В. Софронов-Антомони.
Модус "ОТЕЦ" и модус "ВНЕШНЕЕ".


В. Софронов-Антомони.
Бедро Пифагора.


Сергей Кузнецов. Алиса в стране виртуальных чудес: еще одна степень свободы (Сексуальность неживых и живых женщин в сети интернет).

Интервью с Михаилом Рыклиным.

Арсен Меликян.
Весенние письма больного друга.


Алексей Пензин. Любовь и гипс. Биографическое reality show.

Татьяна Тягунова. Любовь и жестокое покровительство. Антидневник.

Славой Жижек.
Обойдемся без секса, ведь мы же пост-люди!


Анатолий Паньковский. Против Саломе. (О девицах легкого интеллектуального поведения )
 
   
  Еврипид, вероятно, по-своему переработал миф об Эдипе, но его пьеса, увы, тоже утрачена. Дошедшая до нас драма Сенеки -- всего лишь риторический узор, вышитый на той же канве. В XVI веке в свете раскола христианства эдиповская тема приобрела новую актуальность: кто есть фиванский царь -- жертва собственных преступных страстей или неумолимого рока? Спор о предопределенности и божественной милости отчетливо слышен в диалогах Антигоны и ее отца, "проклятого еще до рождения", в трагедии Робера Гарнье. Виновен ли Эдип в своем несчастье? Что это -- "чудовищное преступление, мерзость" или "участь, воля случая, роковое заблуждение"? Та же тема звучит и в другой трагедии Гарнье, посвященной еще одной античной драме кровосмешения,- "Ипполите". Гарнье изображает чудовищами царицу и ее предков, а Расин вслед за своим предшественником задается вопросом: жертва Федра или преступница, властна ли она над своей страстью, которая толкает ее к неуступчивому пасынку? Корнель еще раньше дал свой ответ, предоставив герою определенную свободу; Эдип, конечно, злоупотребил ею, но он обладает достаточным мужеством -- его финальный жест говорит о признании своих грехов, он сумел искупить их. Вольтер окончательно снимает ответственность за кровосмешение с человека, возлагая ее на богов. В его трагедии, написанной в 1718 г., Эдип говорит, обращаясь к "безжалостным богам": "Мои преступления на вашей совести". "Да устыдятся боги, толкнувшие меня на преступление",- вторит ему Иокаста. Удар де Ла Мотт и Дюеи в том же XVIII столетии предлагают нам еще двух "Эдипов", где царь Фив вновь предстает "виновным без вины, царственным старцем, величественным в своем несчастье". Священный ужас отступает на задний план, трагедия инцеста перестает быть преступлением против богов.

Можно было бы предать забвению александрийские вирши Дюси, который обесцветил Софокла -- так же, как он выхолостил Шекспира, -- если бы его строки не подсказали де Саду эпиграф к "Жюстине" (Как знать, когда пробьет Господней кары час, / Горчайшая из бед -- не благо ли для нас?) и если бы возникшая в Дюси приглушенность трагического мотива на сцене не отвечала искушению человека поддаться соблазну инцеста. Хотя в действительности это, вероятно, случалось в XVIII веке не чаще, чем в любую другую эпоху, но мечта об инцесте, похоже, преследует простых смертных со времен Регентства, когда весь Париж толковал о преступной любви регента и его дочери, до той поры, когда вдову Капета обвинили в порочной страсти к ее сыну дофину. В эти несколько десятилетий отступает страх перед роком и карой богов, и нарушение запретов становится чем-то вроде пряной приправы к наслаждениям.

Нынешние ученые мужи, конечно, не преминут напомнить, что молодой Аруэ написал "Эдипа" как раз тогда, когда он отрекся от имени своего отца и стал Вольтером, что шестидесятилетний Дидро замыслил рассказ о путешествии в Бугенвиль после того, как выдал замуж дочь и познал боль разлуки с нею. В "Дополнении к путешествию в Бугенвиль" он задерживается на "Новой Кифере", на острове Таити, где гибкие, смуглые тела словно созданы лишь для наслаждений. Несчастье любить, доселе неведомое, вторгается в этот обетованный уголок земли вместе с европейцами, принесшими с собой болезнь и понятие греха. Дидро рисует рай уже потерянный, обреченный на исчезновение. Колонизация начала разрушать этот эдем, где люди ничего не создают, но плодятся и размножаются, где всякий союз имеет право на существование, если он ведет к зачатию. Рамки здесь смещены: запрет распространяется только на не достигших половой зрелости и на перешагнувших порог старости, ибо они бесплодны, а любовь между родителями и детьми вполне допустима, и вырождение не страшит обитателей этого крошечного замкнутого пространства.

Дидро поселил свою дерзкую антиэдиповскую мечту в другом полушарии, Монтескье -- в Персии, где в придуманной им общине Гебров братья и сестры любят друг друга пылкой и нежной любовью. Писатели более вольных нравов спешат перенести подобные дерзания под наши небеса. Подлинной эмблемой такого рода литературы могут служить Фелиция, героиня Нерсиа. Юная и доступная, весело проводит она время в особняках и замках, свободно распоряжаясь своим сердцем и своим телом. В главе, названной "Одна из самых интересных в книге", она открывает, что ее очередной любовник -- не кто иной, как ее отец, а герой одного из недавних приключений -- ее родной брат. Она в отчаянии? Ничуть не бывало: "Кто может мне сказать, что наши связи, неизбежный результат обстоятельств, взаимной склонности и желания, преступны, даже если предположить, что существ, в чьих жилах течет одна кровь, не должны связывать иные узы, те, что соединили меня с отцом, с братом?" Нерсиа -- мастер обходить трагическую сторону жизни. А вот Мирабо в рассказе "Поднятый занавес" (с подзаголовком "Или воспитание Лоры") открыто бросает вызов: "Прочь от меня, пустые предрассудки, вы властны лишь над робкими и трусливыми душами!" Лора рассказывает о своем детстве; воспитанная обожаемым отцом, она им же была лишена невинности. "Я выросла без предрассудков,- говорит она,- я слушала лишь зов природы и лишь ему следовала". Только смерть отца-любовника, которого героиня любила чересчур пылко, разрушает в конце рассказа эту идиллию.

Казанова и Ретиф, быть может, не достигли такой невозмутимой аморальности, однако с возрастом и им довелось вкусить запретного плода инцеста. Казанова спустя годы вновь встречает женщину, которую некогда любил; с ней дочь, Леонильда. Молодая девушка волнует его, чему немало способствует мысль о том, что он, возможно, ее отец. Рассказ об этой встрече в "Истории моей жизни" полон чуть насмешливого лицемерия и тайного восторга, в нем нет и тени сознания своей вины или греха: "Полные решимости не совершать так называемого преступления, мы, однако, подошли к нему столь близко, что почти невольное движение толкнуло нас друг к другу, и мы совершили его с такой полнотой, что действуй мы по велению рассудка и с умыслом, и то не смогли бы совершить большего". В то время как фантастический роман "Ико-самерон" знакомит нас с братом и сестрой, любящими супругами в странном бесполом обществе, автор мемуаров, существо отнюдь не бесполое, играет с возбуждающей мыслью об инцесте. Что до Ретифа, то он на самом деле грешил с одной из своих дочерей и в поздних произведениях дает волю своим наваждениям. Приехав юношей из провинции и поступив в ученики к наборщику, он был завсегдатаем парижских злачных мест; что может быть соблазнительнее, чем двадцать лет спустя воображать себя отцом всех юных созданий, пришедших на смену тогдашним девушкам? И Ретиф играет в отца-покровителя, исполненного чувственности, то читая своим предполагаемым дочерям нравоучения, то удовлетворяя с ними свою похоть. А в "Анти-Жюстине" вырывается на свободу самая разнузданная фантазия: якобы желая противопоставить Саду порнографию "жизнеутверждающую", не проникнутую мыслями о роке и смерти, он рисует отца, вскармливающего дочь собственной спермой.

Наступает эпоха, когда буржуазная драма множит сцены "узнавания": например, сын едва избегает брака с матерью ("Женитьба Фигаро") или молодые люди, считавшие себя братом и сестрой, вдруг выясняют, что могут любить друг друга, не совершая смертного греха (последняя часть трилогии Бомарше, "Преступная мать"). Но возвращает инцесту всю его трагическую и роковую силу Сад. Дыханием Софокла, которого так не хватало стихам Дюси, овеяна проза владельца замка Ла-кост. Жюстина, подавляющая свои желания, и ее сестра Жюльетта, дающая им полную волю,- быть может, это дети Эдипа, Этеокл и Полиник в женском воплощении? Жюльетта находит отца, чтобы обольстить его, забеременеть от преступного союза и в довершение отправить его на смерть. Божья кара обрушивается на невинную Жюстину.

Теоретическое обоснование и оправдание инцеста можно прочесть в романе "Философия в будуаре": "Опаснее ли инцест (чем адюльтер)? По всей вероятности, нет; он ширит семейные связи и таким образом укрепляет любовь граждан к отечеству; он диктуется нам первозданными законами природы, и мы не можем этого не чувствовать; ведь наслаждение тем, что нам принадлежит, всегда кажется наслаждением вдвойне". Аргументация завершается откровенной колкостью, характерной для времен революции: "Осмелюсь утверждать, что кровосмешение следовало бы возвести в закон всякому правительству, которому дороги идеалы всеобщего братства". Драма инцеста лежит также в основе двух новелл из "Преступлений любви". Одна из них -- "Флорвиль и Курваль" -- повествует о злоключениях добродетельной Флорвиль, кровосмесительницы поневоле, согрешившей, не ведая того, с родным отцом и с собственным сыном; последняя же новелла сборника -- "Эжени де Фра-нваль" -- посвящена торжествующей, сметающей все на своем пути, порочной страсти отца и дочери. В финале смерть настигнет Франваля в чаще Черного леса, над которым бушует гроза, -- и в ослепительном блеске молний, словно напоминающих о запрете и божьей каре, предстанет во всей своей красоте и завершенности смертный грех инцеста. Во мраке этой грозовой ночи прячутся чудовища доисторической эпохи наших чувств и нашей культуры, те, что трепетали в греческой трагедии.

Молния, на миг осенившая садовского героя, не оставила камня на камне от Ки-феры, кровосмесительной идиллии, к которой увлекали нас философы и вольнодумцы XVIII века. Их аморализм превращается в воинствующее отрицание морали вообще, когда XIX век погрязает в комплексе вины. Виргиния умирает, лишь бы не любить Поля, хотя он ей даже не брат; Рене увозит в далекую Америку скорбь по сестре, которую он слишком любил. "Истинный виновник" наказан, в то время как его "чересчур слабая жертва" вверяет свою истерзанную душу Господу; Шатобриан в предисловии называет виновником Рене, а жертвой -- Амелию, хотя повесть, казалось бы, говорит нам обратное. Кто же Жюстина и кто Жюльетта? Вот уже два столетия в непроглядной ночи Греха лишь изредка случается нам видеть проблески кровосмесительной утопии Века Просвещения. Они называются: "Человек без свойств", "Дуновение в сердце", "Лимон-инцест"...



[Иностранная литература #10, 1993 / © Magazine litteraire, 1992]



  а также:

Ролан Жаккар.
Слон и муравей.


Люк Бриссон.
Платон: первая на земле разлука.


Патрис Боллон.
Дон Жуан: истинная горесть любви.


Жан Бори.
Конец века: бедствия любви.


Дмитрий Король,
Владислав Софронов-Антомони.
Китайская энциклопедия маленькой женщины.


Жан Бодрийар.
Фрагменты из книги
О СОБЛАЗНЕ.


В. Софронов-Антомони.
Модус "ОТЕЦ" и модус "ВНЕШНЕЕ".


В. Софронов-Антомони.
Бедро Пифагора.


Сергей Кузнецов. Алиса в стране виртуальных чудес: еще одна степень свободы (Сексуальность неживых и живых женщин в сети интернет).

Интервью с Михаилом Рыклиным.


Арсен Меликян.
Весенние письма больного друга.


Алексей Пензин. Любовь и гипс. Биографическое reality show.

Татьяна Тягунова. Любовь и жестокое покровительство. Антидневник.


Славой Жижек.
Обойдемся без секса, ведь мы же пост-люди!


Анатолий Паньковский. Против Саломе. (О девицах легкого интеллектуального поведения )


вверх

 
   
GЕНДЕРНЫЙ FРОНТ   начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

аллегории чтения

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов