| |
4. Не-сублимация
Подобно тому, как в изголовье той женщины, которую ты любил и почти ненавидел, висело два совершенно одинаковых пальто, только одно белое, а другое черное, и амбивалентность твоей страсти вполне сочеталась с ее двухцветными покровами, с ее большим и малым даром, лишь порой причудливо путаясь в них, так и треугольник мыслитель -- письмо -- женщина, если сыграть эту партию не на правах сублимации, видится по-иному. Тогда Кафка и Киркегор, Милена и Регина, письмо и страсть в данном тексте функционируют как "псевдонимы"(?) или "знаки"(?) первой степени. Примем за знаки или псевдонимы второй степени нечто иное: "животное мысли", "ничего" и "модус". Тогда, отметим прежде всего, это уже и не треугольник, поскольку "модус" это не одна из сторон, а способ, манера, жанр, экономика, топология, etc -- короче, модус -- их отношений.
Тогда триада "животное мысли -- модус -- ничего" вовсе необязательно разворачивается в триаду "мыслитель (мужское) -- письмо -- женщина" -- хотя и может принимать именно такую конфигурацию. Во-первых, "письмо". Оно лишь выражает, модулирует историю и устройство прочих двух. Модус письма может быть самым различным. Например, таким, как это описано выше (в параграфе "Моя бессонница"). Вполне возможно, что сами Киркегор и Кафка мыслили этот модус как субстанциональный, непроницаемый и вязкий, в терминах Beruf и сублимации. Нельзя отказать и Роде в праве на его "Пиши!" в сторону Киркегора. Но если принять, что модус это прежде всего то, что "мыслится" (и в пассивной, и в активной форме глагола), то ясно, что что письмо не задает этот модус, но само модулируется. Иными словами, модус это (просто) то, что не дает двум слипнуться в бинарную оппозицию -- "бесспорно мое отвращение к антитезам" (Кафка, Дневник от 20 ноября 1911 г.). Так, что порой их скручивает вязь письма и разводят письма: здесь опасность, "которую таят в себе письма, написанные поначалу с притворным равнодушием, в конце концов переходившим в неподдельное" (Пруст, "Беглянка"). Но письмо лишь частный случай (и в некотором смысле -- артефакт) модуса. Так некто, еще не начав книгу, уже придумал дарственную надпись на ней. И так Кафка интереснее как мыслитель, в письмах, дневниках, афоризмах, нежели чем как писатель в тесном смысле слова. Его литературное творчество -- лишь то, что было модулировано, но в своих размышлениях он касается модуса самого по себе.
Во-вторых, ни животное мысли, ни ничего не обладают половыми признаками сами по себе, вне некоторой случайности или, что в данном случае одно и то же, судьбы. На месте и в функции ничего может оказаться мужчина, как на месте и в функции модуса -- ревность (как будет показано в главе о Прусте, ведь разгадка оголтелой силы его памяти это ревность Марселя к Альберту). Животным мысли может быть женщина, просто пока на память не приходит женщина, оказавшаяся на этой стороне. И в силу специфики "канона", к которому мы здесь обращаемся, псевдонимом первой степени была именно "женщина". Но как мы увидим ниже, это не-физиологический, не-физикалистский образ женщины.
Словосочетание же "животное мысли" лишь хочет деидеализировать избыток абстракции в имени "мыслителя". Например, ты перетаскиваешь свои вещи с одной квартиры, где жил в соседнем доме с той женщиной, на квартиру снятую в другом конце города. И спускаясь по эскалатору метро вниз, вдруг видишь того другого -- он поднимается к ней, наверх, на свет, по соседнему эскалатору. Ты приезжаешь на новую квартиру, думаешь чем они заняты там, у нее и долго смотришь на крюк для люстры в потолке. Но одновременно что-то в тебе видит встречу на эскалаторе как кинематографическую мизансцену двух встречных движений, в чистой эстетике, кинематике, геометрии двух векторов, построенных вблизи точки-женщины. Вот то, что и смотрит на крюк в потолке, и видит "геометрию" (одновременно не покидая области "психологии") и есть "животное мысли". "Экзистенциальная психология" Киркегора, если понимать под "экзистенциальным" не "страстное", а рафинированно интеллектуальное -- это область животного мысли. Машина для снятия носков, изобретенная Кантом и упомянутая Делезом-Гваттари, это изобретение животного мысли. То, что водит Ницше, Левенкюрна, Шенберга от рояля и письменного стола в публичный дом и обратно -- это животное мысли. Некоторая мелодраматичность одиночества и расторгнутых помолвок -- это следы животного мысли, как и восклицательные знаки в текстах Киркегора и Ницше. Два афоризма Кафки: "Она -- как борьба с женщинами, которая заканчивается в постели" -- это о модусе. "Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь" -- это о животном мысли. Это животность мысли, но не в смысле отягощенности. Не в том смысле, что мысль всегда загрязнена потребностями, сексуальностью, долгом перед ближними; что она вынуждена отрываться, например от брака, ради сохранения своей силы и свободы, ради сублимации, возвышения над темным низом. Напротив, это сила скорее сходная с сексуальностью или прочими телесными потребностями и именно поэтому конкурирующая с ними. "Особый метод мышления. Оно пронизано чувствами, Все, даже самое неопределенное, воспринимается как мысль" (Дневник от 21 июня 1913 г.). Это, конечно, не только о Достоевском это и о себе, о Кафке. (Запись сделана в тот же день, где излагаются "за" и "против" женитьбы.) Не "воспарение" сублимации, а чувственность самой мысли. Та самая немецкая, ценимая Хайдеггером, омонимия Sinn "чувство" и Sinn "смысл". Слова Кафки "Я весь -- литература" следует понимать не как определение своей "возвышенности" и отношения к не-литературе как "загрязняющему" эту возвышенность, а как силу переплетающуюся и теряющуюся среди прочих телесных потребностей, короче, это -- животность мысли. О ней говорит Киркегор, когда определяет мыслителей Древней Греции как тех, "чье существование захватила страсть мышления" (Заключительное ненаучное послесловие к "Философским крохам"). Это тоска, которая есть "важный элемент жизненной силы, а может быть и она сама" (Кафка, Афоризмы). Ощущение если и не правды, то неизбежности происходящего. (Но, надо заметить, мы говорим здесь о редких животных. Занесенных, так сказать, в книгу животных.) Чувственность мысли, чувственность идеального, эйдетического вообще -- некоторые японцы очень хорошо это ощущают: "Поэтому поручик был уверен, что никакого противоречия между зовом плоти и патриотическим чувством нет, наоборот, две эти страсти естественным образом сливались для него воедино" (Мисима, "Патриотизм"). От такой чувственности-самой-мысли следует отличать: а) "идеологическое наслаждение", подробно описанное Жижеком; б) возбуждение, которое претерпевают некоторые женщины, когда слышат умные разговоры.
А "ничего" это всего лишь псевдоним второй степени, а "женщина" или "молчание женщины" это всего лишь псевдоним первой степени. Поэтому "ничего" не следует понимать как слоган "мужского шовинизма", гласящего что-то вроде того, что "женщина это просто пустое место". Скорее, это лакановское "женщина не существует". Почему, по свидетельству Роде, Киркегор не разу не упоминает о матери в своих Дневниках? Почему мы можем обойтись без писем Милены к Кафке, но не наоборот? Почему навсегда молчит Регина? Такое молчание женщины и есть ее "ничего", но его нельзя понимать отрицательно, как "ничто", как не-способность, как ущербность. Прелюдию №4, Е минор, соч. 28 Шопена, не зная кто ее автор, можно принять за неплохую музыку для неплохого кинофильма, которую мог бы написать, скажем, Мориконе. Но за несколько секунд до конца в ней возникает огромная пауза, такая большая что ты уже уверен -- прелюдия завершилась. И вот после этой паузы, которая длится на полсекунды дольше, чем это возможно в популярной киномузыке ХХ века, в те несколько тактов, когда прелюдия завершается, ты понимаешь: это музыка из XIX века, из 1839 года. В этом фрагменте паузы, которую пишет Шопен и выдерживает Рихтер, вся суть отличия одного века от другого. Так и "ничего" женщины, это пауза в которой целых 160 лет европейской истории.
Или бесконечные ремарки "пауза" в пьесах Чехова, которые слишком часты и настойчивы, чтобы не быть частью текста, которые есть не перерыв в нем, а один из его важнейших режимов, его "нулевая степень", то есть "значимое отсутствие", согласно определению из фонологии. (Чехов задолго до Кейджа стал работать с паузой. Можно сказать, что это важнейший прием организации ритма его пьес, их связности.)
Все это, конечно, если и касается лакановского "женщина не существует", то лишь весьма опосредованно -- и лакановская фраза может рассматриваться скорее как эпиграф. И тем не менее, трудно удержать выражение, что женщины в текстах Киркегора и Кафки "не существует". Все, что Кафка может сказать "о" Фелице -- не о своем отношении к ней, не о себе рядом и в сравнении, а о самой Фелице "как таковой" -- это количество букв в ее имени (запись в Дневнике от 11 февраля 1913 г.). Конечно, "другой" нам никогда не "дан" -- так дана ли женщина? Она как эпиграф и это вовсе не умаление, не fading, не угасание. Более того, женщина, как и эпиграф, стоит в самом начале, она содержит-в-себе все нижеследующее богатство текста -- и одновременно она никак не касается самого дела. Мудрость рассеяна по всем поверхностям, нигде нет убытка мудрости и смысла, но как я могу работать, а не использовать как укрытие, окоп, экран вот эту, например, мудрость Лао-Цзы из "Дао Дэ Цзын": "Высшая добродетель подобна воде. Вода приносит пользу всем существам и не борется (с ними). Она находится там, где люди не желали бы быть. Поэтому она похожа на дао". Я могу использовать это только как эпиграф. Эпиграф и сам текст находятся в связи, но их разделяет те несколько типографских пробелов -- от последней строки эпиграфа до первой строки текста. И это граница. Женщина и эпиграф: и касается самого существа (просто того, что "иначе никак невыразимо"), и бесконечно далека от него. Только в этом смысле она "ничего". Так женщина появляется и исчезает. Так течет ее история мимо тебя. Сначала она приходит наугад (и отрывает тебя от просмотра того единственного фильма Вендерса, который ты еще не видел), возникает из ничего. Потом ты говоришь время, когда наверняка дома, потом даешь ей ключ, потом однажды просишь, быть может, его вернуть и она диссимилирует в свое ничего. Но мы еще долго будем блуждать в этих "ничего", если не взаимосвяжем три выделенных региона.
У Киркегора в "Повторении" есть такое самонаблюдение: значение девушки "появляется не благодаря тому, что она есть, а из его отношений с нею. Она -- точно граница его существа, но такие отношения нельзя назвать эротическими" (М., 1997, с. 73). Вот еще один аргумент не в пользу теории сублимаций Киркегора и Кафки -- отсутствие эротического в их соприкосновении с миром женского, так как не с сексуальностью взаимоотталкивается письмо, а с "ничего". Кафка в Дневнике выражает это вполне резко: "...коитус как кара за счастье быть вместе" (11 августа 1913 г.). -- Что разрешают Киркегор и Кафка, так это сакраментальную формулу неэвклидовой математики "как двоим стать одним", что, впрочем, всегда было привилегированным вопросом мысли, от платоновского "Парменида" до анализа мифа у Леви-Стросса : "...Этот пытливый страх: "как? мы в самом деле должны стать почти что одним целым?" (Письмо к Броду от конца января 1921 г.). И сколько бы Кафка в дневниковых записях не настаивал на своей "пустотности" (с постоянством, порой утомляющим), "ничего" находится по ту сторону его животной мыслительности, и настолько далеко, что проблема вообще состоит в том, как его коснуться. (Поэтому надо различать: а) "ничего не делать"; б) "делать ничего" -- животное мысли "делает" ничего. Главная путаница при взгляде на мысль извне возникает оттого, что трудоемкое "делание ничего" принимают за "ничегонеделание".)
Не сублимирование одной страсти в ущерб другой (ущерба нигде нет), а "или или", все (животность мысли) или ничего (женщина). (Поэтому Лавджой и отмечает, что еще в "Тимее" Платоном было выражено, что Бог по природе своей благ и, следовательно, не ревнив, а поэтому желает чтобы в мире нигде не было нехватки (lack), и в таком случае в мире должны быть реализованы все возможности (принцип изобилия).) Но -- стоит повторять это снова и снова -- это "ничего" осмысленно и топологично и не менее обширно, чем "все". Кроме того, "ничего" это не женщина в себе, это то, как она дана, как модулируется в соприкосновении животного мысли и того-чему-пока-еще-нет-имени.
|
|
|
|
|
