| |
3 .Liebenswelt
Пора открыть одну из фигур умолчания. Что говорить -- "чувственный универсум" животного мысли это чувственный универсум смертельно влюбленного. Белый на это указывает прямо, об этом писал еще Платон. Смертельно влюбленный в женщину, смертельно влюбленный в истину, смертельно влюбленный в мужчину, смертельно влюбленный в письмо и т. д. Lebenswelt как Liebenswelt.
Аффективный комплекс смертельной влюбленности для животного мысли это рывок за скобки, к миру просто как он есть, простому, ненадуманному миру. Любовь это проект еще какого-либо модуса отношения к миру вовне скобок, кроме фундаментального модуса эпохе. И что там обнаруживает животное мысли? Ни-че-го. Ничего, сравнимое только с необходимостью казнить каждый день бабочек. Тех бабочек, о которых так поэтично говорила героиня фильма Каракса "Дурная кровь": "Когда девушка ложится и раздвигает ноги, слова улетают подобно бабочкам". Белый назвал это отвратительной пустотой. Кафка: "Nichts", "Kaum anders" -- "все тоже". Подчеркну, Кафка открывал дневник в эти два дня только для того, чтобы записать три этих слова. И это не слабость больного Кафки, нельзя сказать, что ему будто бы "не хватило сил" в те дни написать больше. Просто это ядро, корпускула, атом анализа -- предел деления достигнут, это результат.
1. Эта тавтология, это Nichts, указывающее только на самое себя, является признаком силы, а не слабости. Тавтология в самой своей избыточности, излишке, является ясным знаком силы.
2. Это "точка силы", "место силы" -- взыскуемое воинами, магами (см. Кастанеду) и обретаемое смертельно влюбленными. Уточнение: Кастанеда меня интересует не как маг. Книги Кастанеды, на мой взгляд, это не книги о том, как стать магом и научиться летать. Это повествование о том, как человек изменяется, вернее, становится другим (вообще, надо различать изменение и становление другим). Кастанеда это метафизик становления другим и каждый кто претерпевал такую трансформацию -- кто, например, помнит, как из не-влюбленного становился влюбленным или, например, как из не-философа становился философом и т. д. -- тот может читать эти книги как книги о себе. Одна из "станций" этого процесса -- подобно станциям крестного пути Христа, этой величайшей одиссеи становления другим -- и была названа Кастанедой "местом силы".
Воин не хочет ни умереть, ни жить. Он ПОДВЕШЕН (та самая делезовская подвешенность, suspension) между жизнью и смертью, ему безразлично, будет он жить или умрет. Он на равном удалении и от жизни и от смерти, как и от всех остальных пунктов, моментов и станций, он в центре, в точке Nichts. Он в отчаянии и именно поэтому он побеждает или с благодарностью принимает смерть. Тому, кто идет по канату (см. Ницше) безразлично упадет он или нет, он в отчаянии, и именно поэтому он не падает. Тот кто боится упасть -- падает. И опять: не падает не тот, кому не страшно упасть, а тот, кому безразлично, упадет он или нет -- тот есть тот, кто в точке силы, в отчаянии. В том самом центре, который везде и чья окружность нигде. (Всякий, кто однажды испугался не заснуть и с тех пор не спит годами, знает об этом снотворном безразличии: усну или нет?)
Эта та самая делезовская "сингулярность битвы", которую специально отмечает в своем предисловии к "Анти-Эдипу" М. К. Рыклин. Мухоморы дают берсеркеру не ЯРОСТЬ, а ОТЧАЯНИЕ, ведь ярости достаточно и у раненого кабана, которого ведет одна страсть -- выжить (ярость это сила жертвы). Но кабан в отличие от ягуара не воин. (Лимонов написал "Эдичку" в точке силы, в отчаянии.) Поэтому худший враг воина -- надежда. Она обессиливает, надежда остаться в живых есть самый страшный противник воина. Это худшая болезнь, выздоровление от нее дает сверх-силу отчаяния. Вот разгадка "безумного" высказывания воина отчаяния Ницше: "Почему я пишу такие хорошие книги?"
В отношении с женщиной животное мысли теряет это отчаяние: ему не безразлично потеряет ли он ее -- и поэтому он ее неизбежно теряет. Отсюда безупречно правильное, победное равнодушие Третьего -- например, Блока в треугольнике Белый -- Щ. -- Блок. (Когда читаешь воспоминания Белого, поражаешься, насколько оправданна в стратегическом плане была абсолютная пассивность Блока в самые, казалось бы, решающие дни, когда Белому мнилось, что вот-вот Л. Блок уйдет от мужа к нему и Белый с Щ. вместе (навсегда вместе) уедут.)
3. Эта необходимость закрыть дневник после слов Nichts и Kaum anders знакома по ощущению, охватывающему после после пьесы для фортепиано ор. 33а (1929 г.) Шенберга, после которой кажется, что никакая музыка уже снова невозможна, что предел музыки уже достигнут, надо закрывать крышку рояля, закрывать дневник. Остается только закутанность в дурацкий колпак тишины.
Итак, подобно тому, как пошлость имеет форму Третьяковской галереи, так мир вовне скобок имеет форму Nichts и Kaum anders.
Есть два региона, где безраздельно господствуют эти две геометрии -- Nichts и Kaum anders. Первый из них -- смертельная влюбленность в человека. Когда Марсель способен приревновать Альберта даже к стулу. Белый, грея себя водкой в дни перед решающим и последним объяснением с Щ., читает свою "Панихиду"
Приятно!
На желтом лице моем выпали --
Пятна!
"Так я накануне едва не случившейся смерти -- себя хоронил" (Между двух революций, с. 89).
Смертельная влюбленность в истину -- когда последний червяк выступает громогласным знаком реализации абсолютной идеи. Это как бы горячий воздух, веющий в лицо. Все, что попадает в поле (умо)зрения, прямо-таки вопиет, нападает, бросается на.
Вторым таким регионом удивительного совмещения случайного и закономерного, ассоциативного и поэтому касающегося самого существа дела является, конечно, кушетка психоаналитика. Они могут совмещаться в одном -- когда смертельно влюбленный оказывается на кушетке.
|
|
|
|
|
