POINT OF NO RETURN  
 
начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 
 
 
Кульшат Медеуова
РОЖДЕНИЕ СИМУЛЯКРА


     
   
  «Город как «орудие труда» в XX веке, больше не выполняет своей функции, он бездейственен и изнашивает свое «тело», увеличивающийся беспорядок города оскорбителен, и этот упадок, задевает наше самолюбие» -- так считал Ле Корбюзье (2), рассуждая об европейских городах. В логике этого высказывания отражена концептуальная напряженность всего XX века, смена интеллектуальных парадигм, дискурсивных практик и методов анализа. Столкновение старых и новых эпистемологических практик порождает неустойчивое поле интерпретаций. Реальности инкриминируется ее отсутствие, и ставится вопрос о симулятивности наших представлений о реальном. В теории симулякров Бодрийяра отстаивается категорическая позиция о смерти реального: «принцип симуляции правит нами сегодня, вместо прежнего принципа реальности, целевые установки исчезли, теперь нас порождают модели. Больше нет идеологии, остались одни симулякры» (1, 44).

Любая методологи, обращенная в прошлое, имеет преимущество реверсивности. Обращение к прошлой, уже мертвой, реальности обеспечивает статичность схем, и даже конкуренция среди этих исследовательских схем не принципиальна, в любом случае, мы имеем дело с определенным типом интеллигибельного нарратива. Другое дело, когда мы ставим перед собой цель -- совершить целостный охват современного семиотического опыта.

Реверсная методология соотнесенности вносит свои коррективы в стратегию анализа. Задача исследователя усложняется податливостью материала большим нарративным схемам. То есть легко податься искушению вписать новый анализ в категории «старой» методологии. Но раскроется ли тогда эстетическая кодификации современной политики? Насколько в плотном трафике идеологических решений можно проявить негатив символов и знаков большой политики, чувственности и эзотеричности человеческого фактора, грубости и схематичности бюрократии, нестандартных решений и стандартных клише обыденного сознания?

Оценивая любую методологическую позицию как насилие над эмпирическим материалом, попробуем вписать некий опыт социальной, культурной и политической легитимации новой столицы Казахстана Астаны в опыт внутренних интенций переживания современности.

Астана -- это город с неустойчивой идентификацией, само называние столицы -- Столицей (Астана с казахского переводится как столица) вызвало определенное недоумение, поскольку и предшествующее название Акмола, которое продержалось всего шесть лет, считалось неудачным. Самая распространенная версия перевода Акмолы -- «Белая могила», и когда дискутировались вопросы о выборе новой столицы, то для оппонентов было важно придать возможному переносу столицы негативное значение через акцентирования внимания на отрицательной символики имени города. Сторонники же приводили следующие доводы: «ярмарки славились изобилием и богатым ассортиментом молочных товаров (кумыс, шубат и т.д.), что придало названию местности значение АК МОЛ -- белое изобилие» (3). Сам президент Н.А.Назарбаев озвучил версию, что Акмола -- это не белая могила, а белая святыня, и некоторое время в официальных средствах массовой информации утверждалось, что очередного переименования не будет. Поэтому выбор в пользу также филологически неоднозначно интерпретируемого названия «Астана» показался странным, и потребовал дополнительных усилий со стороны специалистов в области политических интерпретации.

В случае Астаны «место» предшествовало становлению, и отчетливой событийности. Основные нарративные схемы привязывали рождение и становление Акмолинска к истории колонизации степи. Одно из первых упоминаний города относится к 1830 году, и связанно оно с созданием русского военного укрепления. Затем Акмолинск получил свое развитие как крупный железнодорожный узел. В годы Великой Отечественной войны 1941-45 гг. в город были эвакуированы промышленные предприятия, положившие начало индустриальному этапу развития Акмолинска. В годы освоения «целинных и залежных земель» Акмолинск оказывается в географическом центре огромного «целинного края» (образован 26 декабря 1960 г.), и неизбежно становится его административным центром. По предложению Н.С.Хрущева Акмолинск переименовывается в Целиноград (11 мая 1961 г.).

С этим этапом связано основное противоречия между местом и его политическим заполнением. Карбюзье писал, что «в ХХ веке нет непосредственности, которая может породить архитектуру» (2. XVI). В истории Акмолинска-Целинограда-Акмолы-Астаны не было времени на непосредственность собственного становления. Всегда толчками к развитию выступали внешние причины. Вначале это политика царизма по колонизации степи, потом военные условия и политика сталинизма, и наконец, хрущевский проект, который сформировал облик города по канонам советской (не национальной) архитектуры.

Так при строительстве Целинограда было задействовано 29 заводов строительной индустрии Москвы, которые создали «хрущевский город», а генеральный план развития Целинограда был разработан ленинградским проектным институтом (архитектор Г.Я.Гладштейн). Целиноград стал образцово-теоретическим городом, отражающим принципы советской градостроительной школы. Это город с четким функциональным зонированием территорий (была реализована революционная в архитектуре того времени идея архитектора Н.Милютина по созданию поясных городов), и, наверное, поэтому в Целинограде не сформировался устойчивый центр города. Так неоднократно в разных генпланах центр мигрировал от железнодорожной части города (застройки 40-х годов) к району «Соленой балки» (застройки 80-х годов), и далее на левый берег реки Ишим, хотя первоначально река выступала естественной границей города. Миграцию центра от зон массовой застройки можно объяснить наличием благодатной изотропности места. Город не был стеснен в пространствах для возможных архитектурных проектов. И если на определенном этапе реализация политических идей по созданию «центра» не удавалась, например, по техническим или экономическим причинам, то всегда можно было создать новый центр, соответствующий меняющимся политическим запросам. Например, на одном из конкурсов в 1995 году в качестве генерального плана города выиграл проект, уникальность которого заключалась в том, что центр не просто переносится в очередной раз на левый берег, но и окружается системой каналов и водоемом. Этот проект «степной Венеции» был в последствии признан нецелесообразным. Хотя следует отметить, что водные проекты по прежнему доминируют в создании нового образа Астаны.

Самые первые шаги по созданию имиджевого (симулятивного) лица новой столицы также были связаны с водой. Ишим типично степная небольшая река с застойными зонами затопления и визуально нефиксированными перспективами. Поэтому в первую очередь была увеличена зеркальная поверхность воды, соответственно и оформлены берега. Набережная реки Ишим стала первым досуговым центром города, который притянул к себе жителей массовыми праздниками на воде в виде лазерных шоу. Набережная превратилась в первую пешеходную зону, к которой была максимально приближенна и зона элитной застройки, получилось своеобразное «кластерное ядро» свободное к приращению. С реки открывается перспектива на правый (берег старого города), при этом общая линия излома берега крута настолько, что ряд высотных застроек полусферой закрывают собой все дальние перспективы, создавая ощущение концентрированности большого города (хотя далее застройки Астаны достаточно разреженны). И когда на фоне этой симуляции большого города установили достаточно крупную скульптурную композицию Хана Кенесары верхом на коне (скульптор Н. Долбаев, архитектор Ш. Валиханов, май 2001 г.), то памятник «потерялся» на этом агрессивном фоне задуманной величественности. Не просматривается и сама скульптура Хана Кенесары, вызывающая ощущение грубого повтора, неудачной компиляции с других известных конных памятников. Этому десятитонному произведению из гранита и бронзы не хватает собственной перспективы и пространства для отбрасывания теней.

В тоже время вид на левый берег спокойный, просторный, раздольный, каждая детерминанта визуального плана носит очень красивые поэтические названия: группа домов -- «Северная корона», башня -- «Байтерек», этнографический парк -- «Атамекен», океанариум -- «Думан». Такую пасторальную идиллию поддерживают размеренностью (вольготностью) построек. Каждое здание, которое строится на левом берегу, имеет оригинальное архитектурное решение, и нет стесненности в отводе земель на такие постройки. Грандиозность строек на левом берегу отсылает к периоду «комсомольских строек» -- не даром одно из зданий министерств народом уже прозвано «элеватором».

Эстетика большого города создается не генпланом и даже не стратегическими решениями, обычно она создается историей. Астана -- при всех фактах предшествующей истории -- это новый город. Прошлое Астаны в её настоящем, эта аллюзия на темпоральную теорию Августина получила реальное воплощение в скульптурном заполнении города. У Августина речь шла о том, что нет прошлого и будущего, а есть только настоящее прошлого и настоящее будущего. Один из первых документов официальной столицы был посвящен «передислокации памятников» как утративших свое историко-культурное значение. Жертвами передислокации оказались не только памятник Ленину, 1970 г. (скульпторы А.С.Новиков, А.И.Вельдюшин, архитектор А.Н. Котырев), но и Мемориал борцам за власть Советов, 1972 г. (скульптор Л.П. Калатилина, архитектор Т. Джансыбеков). Также была демонтирована композиция, посвященная освоению Целины, хотя в официальном документе и говорится, что в ближайшем будущем этот памятник будет воссоздан заново, но уже в «белом мраморе и будет более полно отражать трудовой подвиг народа в период освоения целинных и залежных земель». Пока же он мешал прокладке «новых коммуникаций» (4).

За небольшой период бытования в качестве нового пространства политической воли Астана заполнилась специфическим скульптурным ландшафтом. Время для создания таких событийно насыщенных символов как, например, памятник Петру в Санкт-Петербурге, который Фальконе проектировал 10 лет, еще не пришло. История и время, подвергаемые новой политической ревизии, создают симулякры. С точки зрения Бодрияра симулякр ни что иное как особый эффект времени, когда оно начинает утрачивать свой линейный характер, начинает сворачиваться в петли и предъявлять нам вместо реальности призрачные, уже отработанные копии. Так в Астане, символическую функцию ворот выполняет внушительных размеров пирамида из трех сложенных копий, отчасти напоминающая опору для алты–бакана (народных качелей). Это одно из самых примитивных как технических, так и художественных воплощений идеи начала и границы города. Такой реверс в мифологию древнего и средневекового города каким Астана никогда не была, видимо, был необходим в условиях дефицита реальности.

Следующая петля времени связана с интересом к средневековой скульптуре. Ландшафт города стал заполнятся менгирами, насыпными и каменными курганами, и баобалами, всеми этими символами доисламского периода. Если учесть, что история города выступает почти как чистый лист бумаги, то интересно, что первая реанимация была связана именно с шаманскими, бытовыми и культовыми древнетюркскими символами. Основная функция средневековых культовых сооружений заключалась в обеспечении связи между материальным и потусторонним миром. Одним из новых памятников выполненных в традиции современного арт дизайна является композиция под названием «Бата» (привокзальная площадь, скульптор А.Бектасов), то есть «Благословление». Иными словами, первым шагом культурной легитимации города стал поиск «благословления» путем создания символических зон притяжения аруахов (шаманские представления о душах умерших, которые оказывают содействие в делах здравствующих).

Археологи интерпретируют сохранившиеся подобные артефакты как не просто отражающие космогонические представления древних тюрков о трехуровневой организации мира, но и как отражающие символику «центра» -- точки сообщения с небом через посредничество духов (аруахов), то есть семантическая нагрузка таких памятников связана с культом смерти или с идеями получения благословения от потустороннего мира. Можно найти аналогичные задачи, которые решали в другое время другие мифотворцы, например, в институциях святых покровителей в христианских культурах. Но поскольку в нашем случае акцент делается на доисламскую мифологию с не институализированным потусторонним миром, то происходит достаточно хаотичная презентация этих символов. Совершенно разные скульпторы в разных архитектурных ландшафтах используют подобную символику в виде каменных и насыпных курганов (Мемориал памяти жертв политических репрессий, архитектор Т.Сулейменов, 1997 г.), инсталляции на архаические темы, выполненные в шамоте, в парковых фантазиях (скульпторы А.Мансуров, А. Боярлин). Такой лапидарный характер современных скульптурных решений со стилизованной стеллообразностью, схематичными антропоморфизмами и аллюзиями на «звериный» стиль создает пространство средневековой памяти ценой неустранимого присутствия погребальной тематики в подобного рода сооружениях. Получается, что город в новейшей истории номадической культуры по прежнему сохраняет символические черты некрополя.

Архитектуре каждого периода присущ свой жест, который прошел уже легитимацию и поэтому любые современные аберрации «старых» стилей вызывают оценочные реакции как не подлинные. Архитектурный стиль имплицитно содержит в себе и политическую экономию, и ту мифологию идентификации, которая существует в это время. В Астане нет таинственности архаических форм городского декора, и нет той достоверности архитектурных стилей, которые могли бы отослать к удобным для потребителей формам. Пока этот город рассчитан на симулятивную архаику и простоту идеологических означающих. Так концептуальные идеи, лежавшие в основе переноса столицы в центр Казахстана, были отчасти продиктованы идеями обновления политической элиты, и направлены на преодоление геополитических спекуляций со стороны территорий смежных с Россией. Потом на первое место выдвинулись идеи Евразийства (Астана как центр Евразии), и наконец, стали активно репрезентироваться идеи того, что Астана -- это единственная столица, которая строиться в XXI веке, поэтому она будет самым лучшим достижением не только внутренней политики, но и приобретет мировую ценность. Астана стала идентифицироваться с полигоном для создания новой политической реальности, которая должна совместить в себе идеи цивилизованности и национальной самобытности. В этом контексте интересна фигура Кисе Курокавы, японского архитектора, чей проект победил в международном конкурсе на эскиз-идею генерального плана города Астаны, проводившегося в 1998 году.

Кисе Куракава принадлежит к тому поколению архитекторов, которые пытались продолжить революцию в архитектуре, начатую Ле Карбюзье. Он считается одним из основателей школы симбиоза в архитектуре Японии, которая пришла на смену идеям метаболизма, провозглашенным Кендзо Танге в середине 20 века. Отчасти идеи симбиоза продолжали идеи метаболистов, которые искали новые формы архитектурных решений через попытки преодолеть «культурную шизофрению» национальных архитектурных школ. Проблемы культурного раздвоения, где модернизация означала европеизацию в то время когда особенности национальных традиций могли дать новый материал для продвижения вперед архитектурной науки, стояли перед архитекторами ХХ века. В идеологии симбиоза отражены идеи как постмодернистского характера, так и идеи соответствующие японской традиционной культуре, например, идеи «временности», отражающие буддийскую мысль, что всё материальное рано или поздно разрушится. Куракава считает: «мы все хорошо знаем, что всякая вещь не может существовать вечно, но вечен дух и взаимосвязь архитектуры и её окружения.… Всякую форму, стиль или материал следует применять согласно функции, климату, культурному своеобразию, или географии» (5)

Основной тезис Куракавы заключается в том, что на смену Веку Машин приходит Век Жизни. «Если машина является выражением века гомогенизации, то жизнь воплощает эпоху плюрализма, разнообразия. Архитектура, в конце концов, отойдёт от универсального международного стиля и перейдёт к стилю межкультурному, который ставит своей целью симбиоз универсального и регионального. В отличие от времён расизма и провинциализма, это будет век регионализма, открытого для диалога с остальным миром, то есть открытого регионализма» (5).

Таким образом, в концепцию строящейся Астаны, закладываются идеи алеаторности, и это допустимая свобода возможностей успокаивает, ведь, в конечном счете, все, что ни построится и все что не создаться в этом городе будет принято к коммуникативному обмену. Иными словами, в Астане не будет архитектурных доминант, но будет конкуренция архитектурных видов, и свобода в интерпретации связей. Эти планы, на наш взгляд, кажутся «идеологически» оправданными, потому что если бы акцент строительства был направлен на смысловые доминанты, то это с неизбежностью привело бы к пародийности Астаны, которая бы пыталась подражать городам из другой семиотической реальности.

В антиномии хаоса и порядка, порядок не будет иметь привилегированного положения: «акцентирование не целого и единого, а автономии частей, подсистем и подкультур; активное вовлечение гетерогенных и противоположных элементов; пор на неопределённое промежуточное пространство, которое ранее отрицалось рациональным дуализмом; культурный плюрализм, не считающий, что существует только один идеал; упор не только на рациональное, а на симбиоз рационального и чувственного; человек более не считается вершиной природы; рассматривается симбиоз человека и других видов, человека и природы; опора не только на универсализм, но и на культурную самобытность, контекст пространства, языковое разнообразие» (5). В этой обширной цитате Куракавы мы видим созвучие философским проблемам современности, или как принято говорить -- постсовременности. В первую очередь это проблема иерархии ценностей. Философия симбиоза пытается охватить тот пласт реального, который можно назвать преодолением моноцентризма, дихотомии противостояний и противоречий. Один человек не в состоянии взять на себя ответственности за весь спектр свободы, свободы выбора и свободы творчества. Именно поэтому симбиоз -- это интерактивная позиция, вовлекающая в свои коммуникации все больше и больше людей. Идеи сотворчества и идеи личной ответственности за новые архитектурные и концептуальные решения захватывают все больше и больше разных людей. Происходит всплеск сотворчества, люди хотят изменений и хотят сами участвовать в мифологическом процессе современности. Конечно, современный миф симмулятивный по определению, как «ностальгический процесс воскрешения реальности» (Бодрийяр), но то, что происходит и еще произойдет в самосознании народа, которому нравится это игра, необходимо протоколировать без оценочных суждений, которые основываются на реверсных методологиях.

В отношении Астаны Куракава предлагает подвергнуть «абстрактный Симбиоз философскому испытанию». Астана должна стать симбиотическим городом. «Двадцатый век был эпохой главенства механистического принципа, двадцать первый век будет эпохой перехода к Принципу Жизни. Концепция главенства жизненного принципа выражается ключевыми словами: метаболизм, обновление, симбиоз, экология и глобальная окружающая среда. Новая столица Астана, воплотившая в себе вышеназванную концепцию, призвана стать городом XXI века, симбиотическим городом. Новая столица получит своё рождение в симбиозе истории старого города Акмола и новой возведённой столицы Астана» (5).

Следует еще отметить, что полигон для претворения этих замыслов не ограничивается только городскими ландшафтами, речь идет и о вмешательстве в экосистему. Вопреки законам природы и степных особенностей Астана должна стать городом с «политкорректным» климатом. Ветра будут остановлены серией лесных посадок. Есть проект создания Эко–леса, который сформирует зону лесо-степи вместо существующей степной. Болота, окружающие Астану высушиваются, а комары планомерно вытравляются. Но этого мало, уже сейчас в Астане построен и открыт для публики самый удаленный от океанов океанариум, являющийся частью развлекательного центра «Думан», где по замыслу самого президента горожане будут проводить свой досуг в суровое зимнее время.

Нет ничего невозможного, эта динамика возрастания возможностей города, который буквально за 6 лет совершает абсолютно идеологические по форме и хаотичные, алеаторные по сути поступки одновременно, завораживает наблюдателя.



Литература:
1. Бодрийяр Жан. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000.
2. Ле Корбюзье Ш.Э. Планировка города. М.,1933.
3. www.astana-info.kz
4. www.kazlink.com
5. www.triart.spb.ru
 
а также:

Кульшат Медеуова.
Пост-перипатетика.


Владимир Парфенок.
Путешествие в поисках фотографии.


Андрей Приепа.
Белый город.


Жан Бодрийяр.
Город и Ненависть.


Ирина Зеленкова.
"М"-метро.


Нелли Бекус-Гончарова.
Люблинский дневник.
Заметки культуролога.


Нелли Бекус-Гончарова.
Беларусь в масштабах реальности. Турист и путешественник как жертвы провокации.


Нелли Бекус. Эмиграция: жизнь в другой парадигме.

Виктория Герасимова. BREF,

Виктория Герасимова. Нечего глазеть в окна.

Бенджамин Коуп. Призраки Маркса: бродя по Минску по следу Дерида
  вверх  
 
   
POINT OF NO RETURN   
начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов