POINT OF NO RETURN  
 
начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 
 
 
Ирина Зеленкова
"М"-МЕТРО


     
   
  "Руна "М" -- ДВИЖЕНИЕ, ПРОГРЕСС, ЛОШАДЬ (ENWAZ).
Это знак прохождения, перехода и движения, новых мест обитания, новых подходов или новой жизни. Он также обозначает движение в смысле исправления или улучшения любой ситуации. Для этой руны характерно постепенное развитие и устойчивый прогресс, медленный рост через бесчисленные сдвиги и перемены. Это может относиться и к делам, и к развитию идей. Взаимоотношения тоже должны подвергнуться изменениям, чтобы существовать и развиваться."

(Виктор Пелевин. Из "Книги рун" Ральфа Блюма)



Мир для нас -- текст, хотя бы уже потому, что все, нас окружающее, воспринимается как "мир" лишь в отнесенности (К-нам, но и ОТ-нас) на дистанцию взгляда. Мы в этом мире -- тела, чрезвычайно чувствительные -- слепо, тактильно -- к пустотному сквозняку различных зазоров, разрывов и трещин; такая чувствительность делает нас столь трогательно озабоченными (и в непрерывности этой заботы столь по-человечески слабыми) поиском места, поиском способа так включить себя в мир, чтобы, сбросив кавычки (капитулировав и победив одновременно), он все же остался бы Миром, обнимающим (нас? -- нет, меня, непременно Меня), о-пределяющим, но не удушающим своим объятием -- родным и понятным, а значит, знакомым по Имени.

Ergo: мир для нас, все-таки, текст, несмотря на то, что мы в нем -- тела. Более того, каждый (пусть даже не написавший ни строчки за всю свою жизнь) в некий момент пополнит гигантский вокабуларий своей личной записью, именным граффити -- буквенно-цифровой комбинацией на скрижалях (скорей всего, каменных), призванной заслонить, но в действительности с очевидностью обнаруживающей отсутствие, удостоверяющей в том, что неизбежный обмен "тело-знак" состоялся.

Ergo: забота -- о том, чтобы вписать себя в мир, не жертвуя ему свое тело (сразу и целиком), которое видит и видимо, благодаря чему Я сохраню способность читать и обрету возможность читаться (тем самым -- свою "вербальную реальность" в этом мире). Такая забота предполагает тонкие игры с дистанцией: с помощью них в "слепой зоне" разрыва между телом и миром (слишком ничтожном для того, чтобы мир-текст был разборчив (читаем) и слишком зазора для того, чтобы быть ощутимым -- как тело для тела -- в прикосновении) необходимо нащупать маршрут, не видя -- прочесть (его) про себя и -- про себя (в нем); иначе -- угадать его как судьбу и дать ей писать собой.

Просто -- не правда ли? -- до невозможности. Граждане, чей мир -- мегаполис, par exellence (и посему точно уж сплошь текстуален) -- жертвы уроков "техники чтения": каждый, наверное, помнит свой, неуклюжий вначале, бег впопыхах по абзацам и фразам через препятствия многочисленных точек и запятых, свое стремление стать лучшим из "спринтеров". Скорость -- главная доблесть, это почти что способность летать, скорость -- это возможность уплотнить экзистенцию так, чтобы почти не сквозило, предельно возможная скорость -- шанс самому сделаться сквозняком. Достаточно лишь попасть в такт остелляциям мира -- и ты уже сверхреактивен и быстр. Проблема того, КАК совпасть -- вновь проблема маршрута, конкретнее -- входа в его лабиринт, и вот здесь уже наша вездеприменимая скоростная привычка "слева-направо-и-сверху-вниз" (результативная -- диагональ) -- только помеха; у совпадений иная стратегия: нужна остановка, необходимо со-средо-точиться в любом, но -- единственном -- знаке, выделив (безусловно, случайно) его из бесконечных надписей мира, приблизить себя к нему и обнаружить за его ширмой-щитом (в его плоскости?) то, очевидно, что есть без-дна. Техника, разумеется, не нова, но в быту применяется редко, так как связана с повышенной степенью риска: буква для нас, тел в тексте мира, всегда -- метрополия смерти, ведь каждый когда-нибудь примет участие в вышеописанной процедуре обмена себя на то, что, может быть, вспомнится (возомнится) при чтении записи-вязи из нескольких знаков. Отсюда -- стремление скрипторов-европейцев всецело поработить алфавит, подчинив его скорости -- ведь они (мы все) так слабы, и их машины -- желаний -- от страхов.

Не бояться нас исподволь учит метро -- своей буквой (всегда и везде -- неизменное М) учит нас правилам входа и погружения. М -- это Маска метро -- маска маски -- Маска Множества Масок Метро, сквозь поверхность которой проступают фрагменты (поверхностей) неисчислимых личин -- или это мы скользим вдоль невидимых, но ощущаемых каналов и линий сквозь бесконечную толщу напластований. В непрерывно слоящемся М -- способность метро к Мимикрии (на всех уровнях: от микро- до макро- и мега-), в том числе -- под Машину (чья жизнь -- электричество), всеми слагаемыми своих деталей подчиненную одной функции-цели -- скоростному переносу-распределению "пассажиропотока" в пространстве. Однако же, если вновь обратиться к М как Месту (входа в метро -- месту для взгляда входящего), М как Машина, возможно, откроет этому взгляду иное свое назначение.
 
а также:

Кульшат Медеуова.
Пост-перипатетика.


Владимир Парфенок.
Путешествие в поисках фотографии.


Андрей Приепа.
Белый город.


Жан Бодрийяр.
Город и Ненависть.


Нелли Бекус-Гончарова.
Люблинский дневник.
Заметки культуролога.


Нелли Бекус-Гончарова.
Беларусь в масштабах реальности. Турист и путешественник как жертвы провокации.


Нелли Бекус. Эмиграция: жизнь в другой парадигме.

Виктория Герасимова. BREF,

Виктория Герасимова. Нечего глазеть в окна.

Кульшат Медеуова.
Рождение симулякра


Бенджамин Коуп. Призраки Маркса: бродя по Минску по следу Дерида
   
 
  Графика знака-для-входа лаконична и многозначительна, в ней проступают более древние имена: М = дважды Л, где Л -- Лабиринт -- умноженный сам на себя? -- нет, скорее, зеркально удвоенный. Mirroir (или mirror) -- вот Медиана, разделяющая вдоль-пополам двурогое обоюдоострое М входа(в)/и\выхода(из) метро, она же и щель-скважина для того, кто рискует протиснуться внутрь; М -- врата и -- может быть, слегка стилизованный, но -- чем не Лабрис, двойной топор хтонического Зевса? Магия входа в метро: средний зубец М -- острие гильотины для любого реального "Мы", разлучаемого им на автономные "я", каждое из которых, в свою очередь, травмировано по оси симметрии зеркальным осколком.

Вход в Лабиринт (и, тем паче, пребывание в его подземелье) всегда персонален: метро выставляет препятствия движению фронтом, умножая щели-ворота (двери, затем турникеты, расчленяющие людские потоки пошире на узенькие параллельные друг другу бороздки -- прямое подобие ребристой поверхности эскалатора), разбивая, в конечном итоге, толпу на тела -- для вживления каждого в свои письмена. В "персональности" входа, однако, зашита persona -- двойник, маска, тень, alter ego, встреча с которым чем глубже, тем ближе и -- неминуема.

Чем глубже -- тем тоньше граница между телесным и текстуальным, тем более знаки-идеограммы, в которые погружает метро, становятся пунктуацией движения тел пассажиров -- разводят, объединяют, перекрещивают его траектории. Но так же, как М-Маска метро размножается на все его персонажи, не устраняя различий, напротив, скрепляя Молчанием кокон "слепой зоны" тела, становясь его собственным Местом, повсюду "носимым с собой", -- так же Маршрут -- свой у каждого, но, тем не менее, намечается-чертится в контурах общей схемы, чей иероглиф -- повсюду и многократно (и всеми) читается и запоминается.

Итак, Механизм метро может быть описан двоящимся принципом"mise en adime (abyme)": погружение в бездну сопровождается воспроизведением целого внутри его элемента как части. М метро, как Множество Мандельброта, бесконечно и тавтологично делимо: в одной букве М -- все Масштабы и вариации Метонимических Манипуляций с ними.

Еще о Масштабах, о теле и тексте, об архаическом телоподобии мира. Количество линий -- следов прикосновений и жестов, и травм -- в теле любого, в том числе, и на ладонях, знаки которых так хочется расшифровать (прочитать), -- с течением жизни возрастает: к концу жизни мы -- справочники и каталоги своих же маршрутов-по-направлению-к-небытию. Первые линии в теле земли (как мира для нас) -- абрис Мундуса, -- своей простой геометрией (для Первого Рима -- пропаханный плугом квадрат) артикулируют смерть в нем -- БУКВАльно, а дальше эррозия демаркации сама себя движет, попирая пределом предел: границы вырастают из почвы как стены, сквозят в глубине щелями подвалов и канализаций, и тайных подземных ходов -- и ветвятся корнями того, что уже утвердило (от "твердь") себя на поверхности. Корнями Города, сплетающимися где-то там в темноте с другими корнями -- нижнего мира -- растущими вверх.

Что, в связи с этим -- Метро? Мундус Мегаполиса в Множестве своих Метастаз: сеть из тоннелей (чьи стены -- Могилы), перемежаемых станциями, по архитектуре которых можно составить достаточно внятное представление о культуре надгробий и памятников разных эпох, в целом -- Мемориал. Это именование не должно, тем не менее, вводить в заблуждение: в memoria, очевидно, содержится memento и mori, но закавыка -- в Масштабе (опять), в том, кто (что) и как в метро помнит о смерти и вообще -- помнит.

Речь, в этом контексте, не может вестись о персональных воспоминаниях каждого из пассажиров, не зависящих от той степени, в какой все эти граждане -- персонажи метро: с точки зрения его специфики, память на этом уровне значима как актуальная, то есть, не столько в своем ретроспективном, сколько непосредственно в Мнемотехническом аспекте. Здесь небесполезно вернуться к принципу Mise en abime (abyme), к Механике вовлечения чтением в запоминание: исходя из того и другого, пассажир, с одной стороны, "инъецируем" схемой метро -- графемой памяти-о-смерти, с другой же -- он сам "инъецирован" в пустотность тоннелей, чье переплетение как раз и является праобразом растиражированного рисунка. Эффект непрерывного взаимообращения внутреннего-внешнего (выворачивания и "прорастания" изнанки сквозь изнанку), обеспеченный такой двойной "прививкой", лишает возможности рассуждать о проблеме в терминах "субъект-объект/причина-следствие", позволяя заключить, что память Мемориала-метро -- сама по себе, как постоянно воспроизводящееся движение (о котором нельзя сказать "помнит", лишь -- "помнится"): M-metro as a Memory Model&Mode.
   
   
 
  Пресловутый "пассажиропоток" оказывается, таким образом, непременным уловием функционирования Мемориальной Машины метро: тела ассимилируются в графике его текстов, в результате чего каждый "телоноситель", очевидно, будучи участником процесса, вместе с тем, к нему безучастен -- в привычном значении, но не в смысле "участи", проступающем сквозь него. Здесь самое время вспомнить о Месте и Маске, сливающихся в одно в момент входа-проникновения в зазеркалье метро, посвященный учету и "расфасовке" каждого в свою скорлупу. Маска метро на лице у любого, заботливо определяемое ему место, металлический корпус вагона в тоннеле, сиденья, поручни, уголки возле дверей, разделенные вдоль эскалаторы ("стойте справа, проходите слева") -- все это, по видимости, защищает, является оболочкой, заслонкой, препятствующей реализации пресловутой "повышенной степени риска": неподвижное движимо легче, поэтому, коль скоро рискнул войти в подземелье -- вверь себя предложенным им саркофагам.

Проблема защиты (кого? от чего? -- подвесим покамест эти вопросы), в контексте того, что было говорено ранее о мире (как тексте), о нас (как телах) внутри мира, о Манускрипте метро, позволяет ощутить максимально проявленным напряжение между сферами сил и объектов, описанное Делезом в столь удачной (особенно применительно к данной тематике) терминологии. М Мемориала (или, опять-таки, Манускрипта) метро -- это, конечно же, знак; М входа -- Мгновение и Место разрыва в слагающей любой знак связке "означаемое-означающее", его hic et nunc. Итак, что имеем: с одной стороны, "место без пассажира" (то бишь, "плавающее" означающее), с другой -- "пассажира, которому нет места" (иначе -- "утопленное" означаемое) и, наконец, зазор между ними. Защита -- как скорлупа-оболочка -- если можно так выразиться, чрезмерно сильна, ибо не просто восходит к собственному пределу, но минует его, тем самым прекращая быть таковой: пассажир -- лишь повод для места, место не "для" и не "ради" него, он, в сущности, не более, чем признак этого места, как тело, не только "утопленный" им, но и "размытый" -- размноженный на призраки-отражения в стеклах несущихся по тоннелям вагонов.

Парадокс заключается в том, что двойники, которые, вроде бы, только проекции, тени, возвращающие смотрящему сквозь стеклянную плоскость его собственный взгляд, с точки зрения Мифа метро, значительно более достоверны и совершенны в сравнении с "оригиналом", проглоченным скобками места, несомым, но не несущимся -- чья вытесненность в щель, отвлеченность от (и, в некотором смысле, исключенность из) процесса движения сродни "залипанию" кнопки привода какого-нибудь механизма. Фантомами смотрит метро -- подобно тому, как смотрят в свои амбразуры замурованные египетские колоссы, недоступные чужим созерцаниям. Вообще, Миф метро, который то и дело мерещится в мраке его катакомб, древнее своих античных транскрипций, что особенно очевидно, если отметить, сколь большое значение здесь имеет канон и как явственна и тесна здесь связь с миром мертвых (кто знает, каким именно был Лабиринт, восхитивший и ужаснувший Плутарха).

Как тела, заключенные в саркофагах метро, мы неподвижны и спрятаны -- в нескольких оболочках законсервировано наше ба ("жизненная сила"); наши ка ("двойник") и шуит ("тень"), неуязвимые для подземного ветра и столь же стремительные, несутся в согласии с ним и со скоростью, возможной лишь для бессмертных; метро оперирует с нами как с рен ("имя"), внедряя в свои нелинейные надписи, впечатываясь-прорастая внутрь своими идеограммами. Ах ("просветленный") -- быть может, тот самый зазор "слепой зоны", чья пустота -- та же тайна, что и тайна метро: ее кокон, облегающий тело, отделяя его от всяческих прочих, позволяет быть сингулярностью, вновь и вновь случаться событием в мире, но каждый раз только через разрыв, через исчезновение в его мгновении; и опять-таки, чем выше скорость, чем чаще повтор, тем более жизнь напоминает полет или смерч -- минимум бытия, максимум движения. (Да простят мне древние египтяне столь вольное обращение с их устоявшейся терминологией.)

Так или иначе, любая поездка в метро -- это каждый раз шанс пере-жить (приблизительно так же, как дефис в этом слове) опыт несуществования, -- шанс, возводящий себя в степень рока -- так как нет возможности его не использовать (не быть им использованным).

В связи с этим -- повышенный риск погружения и переноса, проступающий в качестве смысла сквозь стандарты значений предупреждающих и директивных эскалаторных фраз, риск, связанный с развертыванием тонкой "вакуумной упаковки" в сквозняк пустоты, с опасностью "просквозиться" до смерти (допустимо двоякое ударение), но и с возможностью ощутить себя собственно ветром -- в протяженности (безграничной) мгновения. Им схвачено в точку и продлено до безбрежности время всех перегонов по черному жерлу тоннеля: для тех, кто внутри (или, точнее, в процессе) нули, каждый раз возникающие на табло в момент отправления, сливаются воедино от станции к станции. Бланшо бы сказал "чистая страсть времени", и, думается, этот эпитет вполне применим к тому, что, наверное, можно назвать внутренним временем Метафоры: метро переносит нас из некоей точки реальности в другую, также реальную, точку; каждая спроецирована в его подземелье как имя (название станции -- пустотное означающее, то самое "место без пассажира"); имя и имя соединяются нами, как смыслами или оттенками смыслов; и возможно, ежели бы кто-то был в состоянии дествительно читать этот текст, он нашел бы его до чрезвычайности поэтичным.
   
   
 
  Различие между ненавистью и насилием совершенно четкое. Историческое насилие или насилие, вызванное страстным влечением, имеет свой предмет, своего врага, свою цель; у ненависти же ничего этого нет, она совсем иное явление. Совершающийся ныне переход от насилия к ненависти представляет собой переход от предметной страсти к беспредметной. Если мы хотим охарактеризовать основные формы коллективной страсти, коллективного насилия (хотя такая характеристика всегда будет произвольной), то следует выделить следующие их формы в соответствии с их появлением в истории культуры: священный, жертвенный гнев -- историческое насилие -- ненависть как чистая и недифференцированная, виртуальная форма насилия. Последняя представляет собой как бы насилие третьего типа, сосуществующее ныне с насилием второй степени -- терроризмом (который более насильствен, чем насилие, ибо у нас нет определенных целей), а также со всеми вирусными и эпидемическими формами инфекций и цепных реакций. Ненависть более ирреальна, более неуловима в своих проявлениях, чем обычное насилие; это хорошо видно на примере расизма и преступности. Вот почему так трудно с ней бороться как профилактическими, так и репрессивными мерами. Невозможно уничтожить причину ненависти, поскольку никакой эксплицитной мотивации в ней обнаружить не удается. Ее нельзя обездвижить, ибо ею ничто не движет; ее нельзя даже подвергнуть наказанию, ибо в большинстве случаев она ополчается на самое себя; это типичная страсть, которая борется сама с собой.

Поскольку в нашем обществе нет более места реальному насилию, насилию, направленному на определенный объект, историческому, классовому насилию, то оно порождает виртуальное, реактивное насилие. Ненависть, которую можно принять за архаичный, первичный порыв, парадоксальным образом представляет собой страсть, оторванную от своего предмета и своих целей. (Подобно тому, как теперь принято говорить о "ксероксном" уровне культуры, можно говорить и о "ксероксном" уровне насилия). Вот почему ненависть современна гиперреализму крупных метрополий. Однако она отличается своеобразной холодностью. Порожденная равнодушием, в том числе равнодушием, распространяемым средствами массовой информации, она становится холодной, непостоянной, может перекинуться на любой предмет. В ней нет убежденности, пыла, она исчерпывает себя в acting out [9] и часто ограничивается созданием собственного образа, кратковременной вспышкой насилия; современная пригородная преступность может служить тому примером. Таков и Полен, выходец с Гваделупы, который несколько лет тому назад терроризировал население, убивая пожилых женщин. Это действительно чудовищная личность, но в то же время он человек холодный, неагрессивный, без определенной национальности и пола, метис. Он убивал без насилия, без крови, а затем с забавным безразличием рассказывал о своих преступлениях. Он был равнодушен к самому себе. Однако невозможно отрицать, что за всем этим скрывалась радиальная ненависть. Полен, несомненно, "ненавидел", но его ненависть выражалась в учтивой, спокойной, ирреальной форме.

Ненависть как защитная противореакция соответствует новой форме насилия со стороны самой системы. Также и в этом случае можно выделить первичную форму насилия: это насилие, связанное с агрессией, подавлением, произволом, демонстрацией силы, унижением, грабежом, -- словом, это одностороннее насилие, совершаемое по праву сильнейшего. Ответом на такое насилие может быть противоположное насилие: историческое, критическое насилие, насилие негативности. Это насилие разрыва с системой, трансгрессии (к нему можно добавить насилие анализа, интерпретации, смысла). Все это разновидности насилия с определенной направленностью, имеющего начало и конец; у него есть свои причины и следствия, и оно соотносится с трансцендентностью власти, истории, смысла.

Всему этому противостоит нынешняя форма насилия. Оно изощреннее по сравнению с насилием агрессии; это насилие разубеждения, умиротворения, нейтрализации, контроля -- насилие безболезненного уничтожения. Это терапевтическое, генетическое, коммуникационное насилие -- насилие, рожденное консенсусом и вынужденным общежитием, своего рода косметическая хирургия социальности. Это прозрачное и невинное насилие; с помощью разного рода снадобий, профилактических мер, психической регуляции и регуляции, осуществляемой средствами массовой информации, оно стремится выкорчевать корни зла, а тем самым искоренить и всякий радикализм. Это насилие системы, которая подавляет всякое проявление негативности, единичности (включая предельную форму единичности, каковой является смерть). Это насилие общества, в котором нам виртуально отказано в негативности, в конфликтности, в смерти. Это насилие, некоторым образом кладущее конец самому насилию, поэтому на такое насилие уже невозможно ответить тем же, остается отвечать лишь ненавистью.
 

 

   
 
  Однако наиболее тяжким запретом, самым тяжким лишением, в числе прочих, является запрет на инаковость. Для фундаментальной проблемы Другого нашлось своего рода "окончательное решение" (имеется в виду уничтожение): подключение к сети универсальной коммуникации. В этом Трансполитическом Новом Порядке над нами нависла угроза не столько лишиться самих себя (Verfremdung "очуждение"), сколько лишиться всего другого, всякой инаковости (Entfremdung "отчуждение"). Мы уже не претерпеваем процесс очуждения, не становимся другими (в этом присутствовала по крайней мере какая-то доля инаковости, и, оглядываясь назад, мы воспринимаем очуждение как Золотой век), нас уже не лишают нас самих в пользу Другого, нас лишают Другого в пользу Того же самого; иными словами, нас лишают всякой инаковости, всякой необычности и обрекают на воспроизводство Того же самого в бесконечном процессе отождествления, в универсальной культуре тождественности.

Отсюда рождается сильнейшее чувство озлобления, ненависти к самому себе. Это не ненависть к Другому, как принято считать, основываясь на стереотипе расизма и его поверхностном истолковании; это ненависть, вызванная досадой по поводу потери инаковости. Хотят, чтобы ненависть в основе своей была ненавистью к Другому, отсюда и иллюзия борьбы с ней путем проповедывания терпимости и уважения к различиям. На самом же деле ненависть (расизм и т. д.) -- скорее фанатизм инаковости, чем неприятие Другого. Потерю Другого она пытается компенсировать, прибегая к экзорцизму и создавая искусственного Другого, а в результате им может быть кто угодно. В лоботомированном мире, где возникающие конфликты немедленно локализуются, ненависть пытается возродить инаковость, хотя бы для того, чтобы ее уничтожить. Она пытается избежать фатальной одинаковости, аутистического замыкания в себе, на которое нас обрекает само развитие нашей всемирной культуры. Конечно, это культура озлобления, но за озлобленностью на Другого следует видеть озлобленность на самого себя, на диктатуру самости и Того же самого, озлобленность, которая может перейти в саморазрушение. Понять это -- значит избежать определенного числа бессмысленных утверждений.

Что же, все-таки, может быть прочтено в каждом М всех имен метро? Медиация. Совпадение в состоянии смерти и жизни: поэзис -- для мира-как-текста и фатум -- для нас-как-тел-в-мире; телесное и текстуальное сопряжены посредством разлома, насквозь пронизаны ветром, им несомы и длимы -- пустота приводит в движение все. И коль скоро, обнаружив под Маской метро его новую Маску, другую, а за ней -- еще одну и еще (и так далее), мы видим нечто наподобие Модели Метафоры, необходимым будет заметить, что подчиняется эта модель механизму реинкарнации -- им приводится в действие. И если так, то что же метро для всех тел в его тексте как не Машина судьбы?

Тем сильнее метро, погружая в себя, искушает возможностью себя прочитать, дразня (но и угрожая) своей тайной сквозь множество разнообразных намеков, представляющихся красноречивыми любителям всяких мантических практик: нумерологи могут вполне насладиться идеальными порой соответствиями нежданных коллизий, сулимых им перекличкой значений числовых сочетаний на электронном табло и в стеклянном лбу поезда, с тем, что в действительности непременно произойдет; в схеме из нескольких линий хироманты прозреют прошлое города, а в нем -- его карму; здесь будет чем поживиться и прочим гараспикам (автор сам в числе этих скорбных главою). Тайна, она, разумеется, останется тайной -- любая интепретация избыточна по отношению к тому, в реальности чего можно существовать только молча. Трудно, если не невозможно (а может быть, и не нужно), быть самому себе авгуром, но быть признательным (судьбе? -- или, хотя бы, метро) за возможность полета, наверное, все-таки стоит.


 
а также:

Кульшат Медеуова.
Пост-перипатетика.


Владимир Парфенок.
Путешествие в поисках фотографии.


Андрей Приепа.
Белый город.


Жан Бодрийяр.
Город и Ненависть.


Нелли Бекус-Гончарова.
Люблинский дневник.
Заметки культуролога.


Нелли Бекус-Гончарова.
Беларусь в масштабах реальности. Турист и путешественник как жертвы провокации.


Нелли Бекус. Эмиграция: жизнь в другой парадигме.

Виктория Герасимова. BREF,

Виктория Герасимова. Нечего глазеть в окна.

Кульшат Медеуова.
Рождение симулякра


Бенджамин Коуп. Призраки Маркса: бродя по Минску по следу Дерида

вверх

 
   
POINT OF NO RETURN   
начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов