POINT OF NO RETURN  
 
начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 
 
 
Виктория Герасимова
BREF,


     
   
  Обратное так же верно. Закон воображения

Мы знаем Париж с детства, мы можно сказать, с детства влюбляемся в Париж, маленькие предатели, мы выросли на книгах Дюма, Мопассана, Гюго. Мы знаем все интриги французских королей и кардиналов, каждую улицу и переулочек, где проходили славные и не очень славные события французской истории, в каких-то, максимально впечатлившись, мы даже принимали участие. И что из этого следует? Ничего. Дополнительный артефакт, мешающий восприятию Парижа.

Париж — славный маленький город, свернувшийся маленькой коричневой улиточкой где-то на севере Франции. Именно туда, куда стремились многие поколения русских и советских людей, но куда большей частью живыми не попадали, или умирали при этом, напутствуемые замечательной русской поговоркой «увидеть Париж и умереть», случайно оказалась заброшенной я. Следуя этой логике, я, наверное, умерла тоже, затем поверила в привидения. Привидений шляется по Парижу тьма тьмущая. Умеют исчезать, проходить сквозь стены, греметь цепями, в этом смысле настоящие классические привидения, особо не отличающиеся от своих иностранных аналогов.

Что значит случайно? Случайность — это какая-то абсолютная неразвернутость личного: воли, усилий, интенций. И в этом смысле Париж не случаен, или не хочет казаться таковым невооруженному взгляду. Зa огромными красивыми старинными фасадами скрываются некто, претендующие на индивидуальность, полагающих, что их голова находиться выше мутных светлосерых струй Сены. Когда светит Солнце в его золотистых лучах можно увидеть весь Париж: множество людей текущих вместе и вместо Сены. Никто, даже сами парижане, не знают, где кончается Река и начинается Город. Она так органично вписывается в урбанистически-туристический пейзаж, так нежно касается своих берегов, подталкивает многочисленные туристические кораблики и просто баржи, что начинает казаться, что это она создала, успокоила Город своим медленным, неторопливым течением, хотя всё может оказаться, в принципе, и наоборот. И вот эти индивидуальные головы, порой даже кажется что это просто головы без тел, ведь тела их делают похожими на других, навязывают им определённые человеческие потребности, низводя их до серой массы воды, внутри огромного дионисиева уха, где улитка является лишь одним из звеньев цепи, но сколько интересного можно услышать, изредка прикладываясь к нему, поднося своё ухо к другому, какой эффект «солидарности». Результат порой весьма неожиданный. Bref, резвые индивидуальные головы, озабоченные поддержанием своей жизнедеятельности, через удерживание собственной головы над водой и частично головы соседа под водой, текут вместе с Сеной, создавая впечатление огромной экзистенциальной бессмысленности этого Города. Чтобы всем было хорошо и удобно, каждый парижанин печётся о репутации своего города, чтобы никто о нем не подумал ничего дурного. Лучше смерть, чем подозрения, при этом осознавая, что возможна лишь смерть подозревающего, но тем лучше. Ничто не мешает Городу течь куда-то. Главное, чтобы ничего не менялось, и то же время все было наплаву. Город, где всё течет, но ничего не изменяется. О месье Париж, великий шутник и любитель парадоксов. Скромно потупивший взор, окутавшийся в прозрачную дымку готических соборов, поражая великолепием и блеском ампира. Гермафродит, переодетый офицер, которого выдаёт солдатская выправка и привычка к расписанию или наоборот дама в военном мундире, но которой под грубым полотном не скрыть изящность линий и изысканность вкуса. «Не верю!»

Пять дивных чувств даны человеку для познания и описания окружающей реальности. В психологии и литературе описаны многочисленные случаи, что происходит с человеком при отсутствии или при значительном снижении количества сенсорной информации, поступающей из внешнего мира, что по-научному называется «сенсорная депривация». Начинается искусственное хаотическое производство образов мозгом. Что же поделать, природа не терпит пустоты. Но что происходит при избытке, так называемом сенсорном шоке. Почти то же самое. К сожалению, верхнего порога достигнуть сложно. Париж как сверхчувственная концентрация, способная к порождению и разворачиванию массы новых впечатлений и их оттенков, казалось бы привычных органов чувств. Что-то неуловимо меняется в восприятии. Появляется особая сверхчувствительность, желание видеть и наслаждаться, улыбаться и радоваться, открытость всему новому, как побочный эффект может появляться глупая улыбка, смех без причины, частая смена настроений. И настоящее, чистое, без различных примесей, ощущение счастья, восторга. Сенсорные аппетиты растут в геометрической прогрессии. Bref, ему даже удалось обернуть закон Вебера-Фехнера вокруг своей оси: изменение интенсивности раздражителя в арифметической прогрессии вызывает изменение интенсивности ощущения в геометрической прогрессии. Малейший повод может вызывать сильную непредсказуемую эмоциональную реакцию. Загадочная, непредсказуемая русская душа! Что с тобой происходит в Париже? На какие шутки способен Париж. Город-галлюциноген. Чистая посредническая функция. В Париже возможно существование в меру своего воображения, Город и ты сам в нем существуешь за какой-то чертой реальности, на грани воображаемого, где-то на линии горизонта. Город-мистифакатор, подобно Солярису, обладающий способностью произвольно создавать различные образы, заигрывающий, лукавый, смещающий привычные ориентиры, задающий сам себя, актуализируя наше воображение. Город. Город-соблазн по Ж. Бодрийяру. «Повседневность земного обитания гипостазируется в пространстве, означая конец всякой метафизики, и отмечает эру «гиперреальности». Seduction. Обольщение. Подстрекательство и ненасытность.



Многочисленные бульвары, парки, скверы, чудеса архитектуры, хранимые и культивируемые, поражают всех кроме привычных парижан, для которых все это давно стало повседневностью. И парижанам можно завидовать во многих отношениях, кроме того, что они оказываются лишёнными праздника посещения Парижа, и в этом их недостаток, теряя способность к видению необычного и прекрасного. Быт и повседневность поглощают их, и это своеобразная цена, дань за жизнь в Париже. Bref, многие мечтают о маленьком тихом сельском уголке, где можно будет провести остаток своей жизни вместе с женой, ловя рыбку, покуривая трубку, вспоминая славное прошлое, критикуя современное мироустройство, организуя с каким-нибудь аналогичным дедушкой миниманифестации по поводу и без повода. На жену же традиционно сваливается вся работа по дому и маленькому садику. Современные французские женщины настаивают на равенстве прав, одинаковом распределении семейных обязанностей, поэтому французские мужчины предпочитают не жениться на французских женщинах. La femme. Cherchez la femme??! Может быть, это и есть причина демографических проблем Франции.



Парадоксальный город — столица, живущая по собственным законам, но строго рациональным законам и именно это рациональность позволяет улитке ползти по склону вечности, а часам переставлять свои стрелки. Улитка не умирает, она ползет, она знает, что не может умереть, а ведь знание — сила (жалко, что не французский разум до этого додумался, а какие-то примитивные, недоросшие до права называться цивилизацией, островитяне). Вокруг неё создаётся мощное силовое поле, в котором возможно движение, замедление или ускорение. Именно в знании кроется сила этого маленького, но упорного существа. Слава конструктору! Великому конструктору (Париж мог создать лишь великий)! Хорошо отлаженная саморегулирующаяся и главное самодостаточная система. Со всеми вытекающими отсюда системными эффектами.

Город внешне равнодушен к себе, но подобно некоторой жеманной красавице, мельком бросает взгляд в различные зеркала, чтобы убедиться лишний раз самому и убедить других в своей красоте, «Боже, какой же я красивый и совершенный. Наверное, нигде в мире нет ничего похожего на меня, ну разве я не хорош, согласитесь?!». И мы сами создаём такой эффект, ведь сказал же кто-то, что для правоверного мусульманина единственной целью жизни является посетить Мекку, а для русского — Париж. Медленное, поступательное движение по спирали или в воронку, в зависимости от перспективы, там есть свои пессимисты, ведь главное, чтобы в мире все было уравновешено, и каждому было воздано по заслугам, по которым карабкаются логика и реализм. Два местных бога, определяющих и локализующих все местные социальные практики. «Им, гагарам, недоступно наслажденье жизни битвой». Ощущение движения создаётся лишь иллюзией глубоко укоренённых строго определённых общественных перспектив, социальных траекторий и относительно неопределенной индивидуальной перспективой. Bref, лыжня готова, правила определены, и не нам их менять, господа пожалуйте к барьеру. Кто придёт первым получит, естественно, первый приз, и все об этом знают. При всей мягкости и ненавязчивости, либеральности общественной жизни, тем эффективнее работают механизмы регуляции, воспроизведения и нормализации. Мультикультурность и четкие границы. Каждый знает свое место, а кто не знает, тому его укажут (возможно, за дополнительную плату и лучше вперёд). Снобический и эгоистичный город. Doucement, doucement… Меня не интересует ваша личная жизнь, но очень привлекает замочная скважина вашей двери. А вообще-то, зачем вам нужна дверь? Философия созерцания других… Этим занимаются в Париже все, начиная от простых зевак, завседатаев многочисленных мелких кафешек, хаотично разбросанных по разным сторонам улицы, полицейских и жандармов, уставихшихся в экран монитора, на котором отражается un эпизод жизни Парижа, некоторая картинка-фон, которую грязно топчут самые различные люди, бомжи, профессиональные наблюдатели, сидящие в своих старых потрепанных спальниках-ракушках, которых прибой жизни вынес на берег, в мир новых людей и отношений, с интересом наблюдают за праздно сидящими завсегдатаями кафешек, за полицейскими, за повседневной жизнью Города. Но у последних есть преимущество, болельщики по жизни, могут занимать по своему усмотрению самые интересные и зрелищно выгодные места, точки дистанции — старт, финиш, опасный поворот. И это высший смысл жизни наблюдение. В общем, всё происходит почти как в детской сказке: «Потерянные мальчишки разыскивали место, где приземлится Питер, пираты разыскивали мальчишек, краснокожие разыскивали пиратов, дикие звери разыскивали краснокожих, чтобы их съесть. И все они ходили и ходили по кругу, потому что двигались с одинаковой скоростью».

Поиск смысла и соответственно производство смысла повседневная любимая работа парижан, своеобразный бриколаж. Философское сообщество, где каждый человек в прямом мамардашвилевском смысле является философом. Поразило мою дофилософскую эмоциональную натуру, особое почтение к рационалистической философии. Постоянные диспуты, дебаты, круглые столы, обсуждения, актуальных и неактуальных проблем, все, что попадает в поле зрения подлежит публичному обсуждению. Ещё один парадокс при относительно закрытой индивидуальной жизни стремление сделать все достоянием республики, поместить в сферу социального, как будто только социальная форма существования факта, дает ему истинное право на существование и как факт он появляется лишь тогда, когда становится коллективным. Каждый обязан и имеет свою точку зрения практически по любому вопросу. Говорение, обсуждение, природа и наука подчиняются этому демону философского разума и факелу прогресса. О великая мать-философия, мы настолько мудры, умны и прекрасны духом, мы идём к тебе, мы просветим других, которые корчатся где-то внизу, в темных пещерах, скованные цепями своего невежества, окутанные покрывалом беспамятства. О свет, ты не прав, ты не с востока, ты из Франции. La douce France. Bref, мы сами есть свет. Наше солнце не зайдёт никогда, день, который не умирает. Улитка ползёт, оставляя за собой лишь тонкий слой слизи, по которому её потом смогут найти другие.

Все течёт, но ничего не изменяется, историчность создаётся искусственно, наглядно репрезентируя для жителей и гостей столицы трансформацию тех или иных исторических памятников, Ратуши, Бастилии, Лувра, основных оплотов средневековой жизни Парижа, но ощущение историчности теряется, как только глаза отводятся от этой замечательной, пестрой галереи картинок и репродукций. При всей историчности Парижа характерно полное отсутствие ощущения истории. Эти странные парадоксы времени. В Париже не существует времени, что означает постоянное настоящее, жизнь ради жизни. Нет не прошлого, нет ни будущего, открыто лишь настоящее. Настоящее как поток практической деятельности.

Ощущение Парижа настолько интенсивно, что оно перекрывает все остальные. Начинаешь поразительно доверять своим органам чувств, веришь в то, что видишь, слышишь, чувствуешь. И вся эта хаотическая сенсорная активность направляется лишь некоторой интуицией, практическим чувством Парижа, например, позволяя ногам, а не голове выбирать направление для прогулок, прислушиваясь к различным разговорам, начиная по-иному относиться к знакам, приметам, совпадениям, интуитивно выбирая из многочисленных возможностей. Наш разум оказывается совершенно неприспособленным к ситуации разнообразия, если в Белоруссии мы поступаем определённым образом лишь потому, что не можем поступить иначе, у нас нет выбора, то там приходится выбирать из множества различных возможностей. Порой замираешь, впадаешь в некоторое каталепсическое состояние от многообразия и невозможности выбора. Достаточно известной является история про русского человека, приходящего в магазин купить сыра, но многообразие сортов и отсутствие критериев предпочтения приводят к тому, что человек уходит из магазина вообще без покупки — практическая реализация позиции буриданова осла, но ведь у Буридана был осел. Что лишь подтверждает гипотезу, что человек в своём эволюционном развитии недалеко ушёл от осла. Нас не учат выбирать, полагая, что человек это умеет изначально, доказывая это фактом своей жизни. Но выбор порой невыносимо сложен.

Деперсонализация и дереализация — странные психиатрические термины — как это ни странно позволяют понять, что происходит. Всё отступает на задний план, забываешь, как будто раньше вообще ничего не существовало и вообще понятие раньше позже становятся очень сомнительными, существует лишь «здесь и сейчас». Память иногда подкидывает некоторые нечёткие картинки, смутно кажущиеся знакомыми, но при отсутствии свидетелей, подтверждающих и восстанавливающих для нас ту реальность, при отсутствии языка, можно констатировать отсутствие памяти, воспоминаний, запоминаний. Существование между реальностями, где-то на грани воображения блокирует память как таковую, меняется впечатление, меняется картинка — и всё. Я ничего не помню. Время стирает воспоминания, — говорят. Время не стирает их, оно превращает их в подобие illusion, разрушая голое ощущение. Запоминание убивает восприятие. Время в этом смысле также разрушает образ, оставляя на его месте некоторую зияющую пустоту, которая потом заполняется некоторыми рационализациями и аналогиями, как бы это ни было больно и печально. Всё зависит от степени погружённости в реальность, в контекст, — чем больше мы там, тем больше мы помним. В Париже есть только концентрированные непосредственно доступные эффекты. Летит пёрышко. Беги, Форест, беги…


Париж – Минск. 2003.
 
а также:

Кульшат Медеуова.
Пост-перипатетика.


Владимир Парфенок.
Путешествие в поисках фотографии.


Андрей Приепа.
Белый город.


Жан Бодрийяр.
Город и Ненависть.


Ирина Зеленкова.
"М"-метро.


Нелли Бекус-Гончарова.
Люблинский дневник.
Заметки культуролога.


Нелли Бекус-Гончарова.
Беларусь в масштабах реальности. Турист и путешественник как жертвы провокации.


Нелли Бекус. Эмиграция: жизнь в другой парадигме.

Виктория Герасимова. Нечего глазеть в окна.

Кульшат Медеуова.
Рождение симулякра


Бенджамин Коуп. Призраки Маркса: бродя по Минску по следу Дерида
  вверх  
 
   
POINT OF NO RETURN   
начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов