АЛЛЕГОРИИ ЧТЕНИЯ   начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 
 
 
Александр Сарна
ЖЕСТ БЕРДЯЕВА: КИНЕТИКА СМЫСЛА
(«дистанция власти» в межличностной коммуникации) .


   
   
 
Из России пишут, что публика страшно увлекается Бердяевым. Вот кого надо бы разнести не только в специально-философской области!
В.И. Ленин

Курение вредит вашему здоровью.
Минздрав



Среди подборки писем Бердяева из Парижа за период 1945-1948 гг., опубликованных в Нью-Йорке, имеется одно письмо к Е.А. Извольской (близкому другу четы Бердяевых), которое заканчивается словами: «Я очень люблю сигареты, папирос совсем не курю. Сейчас в Париже сигареты исчезли совсем, их нельзя найти ни за какие деньги. Если можно было бы вложить в посылку сигареты, то это было бы для меня блаженство. Много, вероятно, нельзя вкладывать, но немного сигар можно вложить» (2, с. 270).

Что за причуды? В чем причина того, что великий русский философ ХХ века вдруг проявил себя капризным табакофилом, не опасаясь даже того, что его личная переписка рано или поздно неизбежно будет вынесена на суд читателей? Между тем представляется, что Бердяев был не столько привередливым любителем сигарет, сколько расчетливым прагматиком, трезво оценивающим их насущную необходимость для него. Ведь они служили ему средством успокоения от нервного тика, при котором у него перекашивалось лицо, особенно в минуты волнения или во время докладов и разговоров. Отсутствие этого средства было для него не просто болезненно, но и мучительно. Результаты медицинского обследования на предмет выявления психического расстройства, сделанные во время ссылки, свидетельствуют, что Бердяев «… роста среднего, телосложения умеренного, малокровен. Жалуется на головные боли, нервные подергивания в лице и теле, бессонницу, мышечный ревматизм давнего происхождения» (2, с. 15).

Итак, налицо (на ЛИЦО) исходное состояние травмы, болезни, патологии мышечного аппарата, невозможность напряженной физической деятельности и проблематичность риторической. Выход в пространство интерсубъективности для непосредственного контакта с Другим оказывается под вопросом. Ведь далеко не каждый человек, вступая в диалог с невротиком, способен преодолеть шок восприятия, как это удалось Б. Зайцеву, который так описывает эту ситуацию: «В кресле сидит красивый человек с темными кудрями, горячо разглагольствует и по временам (нервный тик) широко раскрывает рот, высовывая язык. Никогда ни у кого больше не видал я такого (Чего «такого»? Языка? – А.С.) Очень необычно и, быть может, похоже на некую дантовскую казнь, но – странное дело – меня не смущал нисколько этот удивительный и равномерно-вечный жест» (3, с. 61-62).

Однако то, что не смущает слушателя, способно смутить самого оратора. Ведь именно это непроизвольный ЖЕСТ (нервный тик) становится объектом пристального внимания собеседника при любой попытке Бердяева вступить в коммуникацию и установить оптимальный режим общения. В итоге все усилия говорящего девальвируются, подвергаясь тотальной профанации «первого впечатления»: запоминается не то, ЧТО он говорит, а то, КАК он это исполняет; не ментальные или вербальные, а мимические способности; не страстная патетика речи, но судорожная пластика телодвижений; не ЭФФЕКТ ЗНАЧЕНИЯ, а лишь ДЕФЕКТ ОЗНАЧЕНИЯ. Бердяев как страстный приверженец «означаемого» никогда не смог бы довольствоваться непредсказуемостью «означающего», поскольку первое для него всегда оставалось главным и обладало непререкаемым авторитетом. С его точки зрения, жест вовсе не должен нести в себе самостоятельного значения, дополнительного по отношению к речи. Ведь в таком случае это значение ускользало бы от власти самого говорящего и ставило бы под сомнение его коммуникативную компетенцию как философа, способного не только независимо мыслить, но и самостоятельно выражать свои мысли. Поэтому в данном случае КОМПЕТЕНЦИЯ с необходимостью требует КОМПЕНСАЦИИ.
Для Бердяева жест – случайность, недоразумение, казус, затрудняющий процесс передачи информации и препятствующий ее адекватному восприятию. Жест как движение становится здесь «семантическим шумом»: он накладывается на говорение, дублируя и пародируя его, вытесняя речь своей избыточностью на периферию смыслового пространства общения. Он требует от Бердяева самых энергичных усилий по его устранению и философ прибегает к его изживанию прямым физическим воздействием ради достижения этой цели. Средством борьбы и орудием «насильственного подавления» становится переход от МИМИКИ к МИМИКРИИ: напряженность мускульной динамики компенсируется интенсивной практикой курения, а сам режим кинетической деформации сменяется стратегией маскировки в сигаретном дыме. За счет этого осуществляется своеобразная смена МАСОК, в результате чего наше внимание фокусируется на игре поверхностей как организации «означающих», а не на выявлении глубины «означаемого» и его связей с «означающим». Но в таком случае и все смысловые акценты оказываются расставлены в процессе диалога вовсе не так, как это предполагалось самим Бердяевым. Вместо полного («экзистенциального») погружения в смысловую глубину высказывания мы оказываемся вовлечены в созерцание игры ее отблесков на поверхностях лица и маски. Что же в таком случае – МАСКА (сигаретный дым), ДЕЙСТВИЕ (курение в попытке замаскировать, скрыть патологию жеста) или сама РЕЧЬ (как семантика действия) – выступает в роли симуляции НОРМЫ, рождаясь из жеста как АНОМАЛИИ? И не является ли попытка устранения жеста как травмы посредством предъявления и демонстрации другим ее же последствий одновременно и «излечением», и усугублением этой травмы?
 
а также:


Владислав Софронов-Антомони
Путеводитель по сегодня


Арсен Меликян
EZRA POUND


Екатерина Деготь о Сорокине. Рецепт деконструкции.

Павел Пепперштейн
Тело, текст, препарат
(наши колонии в мозгу)


Оксана Тимофеева.
Черные Кони.


Татьяна Тягунова.
Рыжая борода и атласные ягодицы: мир без Другого или утверждение случайности?


Жиль Делез.
Литература и жизнь.


Поль де Ман.
Критика и кризис.


Л. М. Ермакова.
Взгляд и зрение в древнеяпонской словесности.


Доминик Фернандес.
Пруст -- ничей сын.


Вальтер Беньямин.
К портрету Пруста.


Валерий Подорога.
Белая стена - черная дыра.
 
   
  Попытаемся прояснить этот вопрос, анализируя взаимосвязь МАСКИ, ДЕЙСТВИЯ и РЕЧИ Бердяева в их отношении к самому ЖЕСТУ. Сигаретный дым есть продукт сознательного усилия в акте действования или поступка (курения). Семантика дыма как маски раскрывается в качестве «терапевтической практики» и «технологии симуляции» одновременно. Непосредственно терапевтическое воздействие проявляется в расслаблении мимических мышц, что и позволяет устранить опасную непредсказуемость жеста, сгоняя его с лица как маску «дурачества», кривляния и несерьезности вообще, которая была совершенно неприемлема для Бердяева. Симуляция же проявляется как дополнительный эффект курения, создающий хотя бы видимость устранения жеста, коль скоро сам жест окончательно устранить не удается. В облаке дыма Бердяев мог бы считать себя невидимым – он ускользает как каракатица, посредством курения отвлекая внимание собеседника, переключая его с судороги лица на непроницаемость маски. Тем самым пространство межличностной коммуникации превращается в своеобразную «дистанцию власти», поскольку оно выстраивается и регулируется техникой манипуляции со стороны Бердяева, подчиняющего себе взгляд Другого и навязывающего ему свои условия диалога. Именно это и позволяет Бердяеву расслабиться, ощутить себя полноценным собеседником и начать свободно говорить (и мыслить?), продуцируя философские интенции. В итоге условием его свободы становится власть над Другим как единственная возможность забыть не только о собственном теле и дефектах своей речи, но и об этикете, который утверждает равноправие субъектов диалога и их возможность самореализации.

Этикет есть механизм регуляции взаимоотношений и их регламентации; он нагружает жест мерой ответственности и стремиться превратить его в поступок, то есть подвергнуть любую непредсказуемость НОРМАлизации посредством НОМИНАлизации, чтобы переименовать жест с языка тела на метаязык речи. Следуя такой традиционной модели, Бердяев при попытке вступить в диалог сразу оказывается в «точке бифуркации», которая обычно именуется «моральным выбором» и характеризуется повышенной психической напряженностью (ЭТИКА как АНТИТЕТИКА). Здесь перед моралистом Бердяевым возникает необходимость радикального преодоления самой этики, ее устранения в лице Другого ради максимальной репрезентативности собственного «Я» и своих творческих возможностей. Но тогда он автоматически теряет статус «моралиста», то есть собственное ЛИЦО в философии, без которого себя не мыслит. Кто же победит в Бердяеве – «моралист» или «персоналист», что для него важнее – «Я» или «Другой»?

Специфика данной ситуации заключается в том, что поиск новых вариаций стимулируется желанием не обладания, а сохранения. Поэтому единственный выход для Бердяева – перенос акцента с субъекта или объекта на сами средства коммуникации. Возможность их трансформации и дальнейшего использования в качестве инструментов («орудий») власти в зависимости от ситуации открывается в поиске оптимального способа артикуляции на основе взаимовыгодного соглашения. Для достижения необходимой свободы высказывания при согласовании с суверенностью позиций Другого, сохранении его прав на риторическую и практическую неприкосновенность, Бердяеву приходится прибегать к спасительному для него средству – сигаретному дыму, открывающему в сложившихся обстоятельствах свою амбивалентную природу. Нарушая визуальную однозначность, он одновременно устраняет собеседника (взгляд с позиции Бердяева) и самого Бердяева (взгляд с позиции Другого). Завуалированность позиций снимает их противостояние, оппозицию «своего» и «чужого», потенциальную возможность конфликта как коммуникативной катастрофы.

Устранение Другого при этом лишь симулируется, курение инсценирует его отсутствие и освобождает Бердяева от прямого взгляда собеседника, выводя за грань телесной определенности (закрепощенности). Это создает «запас прочности» в виде визуально непроницаемой дистанции и нейтрализует возможность абсолютизации насилия в пространстве интерсубъективности (при условии, что курят оба участника диалога). Эта дистанция, тем не менее, сохраняет в себе властные интенции и функционирует как «проводник принуждения» – приглашения к разговору, от которого отказаться нельзя. Тем самым использование сигарет заменяет в исполнении Бердяева методы физического насилия, снимая необходимость непосредственного устранения тела Другого (курение как антикриминальная профилактика). При этом уничтожается достоверность присутствия, но не само присутствие, поскольку устраняются не тела, но лишь пространство между ними, «съедаемое» дымом.

Специфика дыма как маски означает также и готовность того, кто примеряет ее, отказаться от себя ради Другого и самому стать Другим. Маска открывает свою обратную перспективу, сопоставимую с «утаиванием» обнаженности (которую, тем не менее, утаить нельзя, но можно продемонстрировать). Визуальное устранение тела раскрепощает речь, снимая с нее груз «памяти» о дефектах органов, и при этом неудобства и запреты срываются так, как если бы речь шла о сбрасывании одежд. «Стриптиз» принимает исключительно вербальный характер: двое ведут беседу, скрытые клубами дыма, а их тела, полностью вытесненные в речь, ищут пути к сближению, очерчивая контуры некоего «виртуального тела» – тела симуляции, делая тем самым риторику максимально эротичной. Выбор такой коммуникативной стратегии осуществляется не столько на языке понятий, сколько на языке образов, чувственно-аффективных движений «тела», контуры которого очерчивают объем пространства, заполненного сигаретным дымом. Кинетика жеста ИНИЦИИРУЕТ и ИНСЦЕНИРУЕТ процесс вербализации мысли, а затем и всю дальнейшую процедуру оформления речи, выстраивая ее по правилам риторической практики философствования. Основную, фундаментальную интенцию провоцирует сам жест ЯЗЫКОМ, воспринимаемый как жест ЯЗЫКА: демонстрация патологии (как это описывал Б. Зайцев) становится риторическим «эксгибиционизмом», а речевой орган в своей «сакрально-утаенной» сущности отождествляется со знаковой системой как средством коммуникации.

Однако жест, в отличие от действия или поступка, лишен метафизической претенциозности, нейтрален аксиологически, случаен и непредсказуем. При этом самоценность жеста оправдывается его энергетикой и не требует дополнительных усилий, необходимых для совершения действий (поступков) в ориентации на Других в ожидании их ответной реакции. Жест обеспечен непосредственностью собственного движения, динамикой своей траектории, очерчивающей горизонты возможной реализации телесности. В итоге кинетика жеста фиксирует наличие тел или органов тела, занимающих различные позиции возможного отношения к жесту и готовых оценивать его уже в качестве поступка в полисемических координатах смыслоозначения. Для этих тел самодостаточность жеста не имеет никакого значения, поскольку он просто абсурден и нарушает режим функционирования органов речи с точки зрения нормы (правил общения). Так КИНЕТИКА становится КЛИНИКОЙ, в рамках которой поступок и поведение (как совокупность поступков) порождаются телом в инерции двигательной активности жеста из стремления «выпрямить» линию его траектории, одним экстремальным усилием вернуть всю возможную комбинаторику «ломаных» и «кривых» в упорядоченное однообразие нормы.
   
   
 
  В отличие от жеста, поступок уже не обладает такой автономией: он подчинен целеполаганию и аксиологически детерминирован, являясь лишь орудием подчинения смыслу, логикой его развертывания и достаточно легко предсказуемой реализации. И только в режиме жестикуляции, а не поведения, тело работает как «колебательный контур», трансформируя в движении свою энергетическую емкость и достигая нового уровня жизнедеятельности. При этом становится важна не ценностно-смысловая содержательность движения и не «чистая кристаллизация» цели, но лишь их энергетическое наполнение.
Жестикуляция есть что-то иное, нежели просто присутствие смысла в телесности: жест – это нечто до-смысловое, выступающее по отношению к речи как «потенциальность» или интенция, источник смысла, но не сам смысл. Смысл, порождаемый жестом, интегрирован Бердяевым в структуру поступка как инструмент подавления жеста ради симуляции нормы. Смысл при этом накладывается на поступок как очередная маска, закрывающая уже не лицо или тело, но саму речь. А это значит, что природа смысла, МАСКИрующего речь, столь же эфемерна, сколь и субстанция сигаретного дыма, маскирующего тело. Единственной реальностью оказывается лишь субъективность телесного опыта, который отождествляется у Бердяева с практикой риторического переживания, воспринимаемого, тем не менее, в качестве переживания эротического. Однако это тождество остается незамеченным самим философом, использующим логику метафизического расчленения универсума на «актуальное» и «потенциальное», «главное» и «второстепенное», «норму» и «аномалию». Но если жест – провокация тела по отношению к речи, то Бердяеву прямо-таки было суждено оставаться в вечном сомнении, неустойчивом равновесии между двумя полюсами, порождаемыми метафизической моделью сознания. Ведь жест сопротивляется контролю, ускользая от принудительной и регламентирующей процедуры осмысления и подталкивая органы к активным вербальным действиям (речи) как способу «забыть» о бунтующем теле, вытеснив его за пределы риторической актуальности. Поступок – средство борьбы с жестом, репрессия органов по отношению к телу, а философия в этом случае используется Бердяевым в качестве идеологического обоснования перехода от жестикуляции к артикуляции, минуя стадию мышления. «Философия – служанка палача», она призвана оправдать пытку и дрессировку тела, его подчинение строгому дисциплинарному режиму непрерывного слово- и смыслопорождения как дискурсу власти. Вся «яростная целеустремленность» бердяевского акта философствования в итоге сводится им к аутотренингу, попытке выдать «желаемое» за «действительное», которое, в свою очередь, само обуСЛОВлено логикой желания.

Вся тематика работ Бердяева свидетельствует об «агонии стиля» его мышления и письма как следствии непрерывного ЭКСТАЗА ЭКЗИСТЕНЦИИ. Отсюда – утомительное тематическое и лексическое однообразие, терминологическая перегруженность его текстов всевозможными формами «борьбы», «преодоления», «активности», «свободы». Все это довольно интересно, когда бы ни было столь серьезно, причем зачастую складывается впечатление, что СЛИШКОМ серьезно. По мнению Бердяева, философ просто обязан утверждать свой статус постоянным давлением, мощью, прессингом собственного усилия и преобладания ДИКТАТА как формы ДИКЦИИ в стремлении говорить правильно, то есть нормально. Но будучи совершенно не уверенным в прочности занимаемой им позиции, он постоянно пытался заглушить в себе это сомнение состоянием транса, опьянения, вызванного ИНТОКСИКАЦИЕЙ ИНТОНАЦИЕЙ, повышая голос до крика и даже истошного вопля, чтобы оглушить самого себя: «Я решительно избираю философию, в которой утверждается примат свободы над бытием, примат экзистенциального субъекта над объективированным миром, дуализм, волюнтаризм, динамизм, творческий активизм, персонализм, антропологизм, философия духа» (1, 12). Так возникает феномен ЛОГОСА как ГОЛОСА, воплощенного в крике, который способен оглушить нас и сейчас, хотя определить, откуда он исходит, мы уже не в состоянии – настолько плотно сам Николай Бердяев скрыт от нас пеленой ушедших эпох и… сигаретного дыма.


Литература

1. Бердяев Н.А. Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения. Париж, 1934.
2. Дмитриева Н.К., Моисеева Л.П. Философ свободного духа (Николай Бердяев: жизнь и творчество). М., 1993.
3. Зайцев Б. Далекое. Мюнхен, 1965.


© Александр Сарна 2003
   
а также:


Владислав Софронов-Антомони
Путеводитель по сегодня


Арсен Меликян
EZRA POUND


Екатерина Деготь о Сорокине. Рецепт деконструкции.

Павел Пепперштейн
Тело, текст, препарат
(наши колонии в мозгу)


Оксана Тимофеева.
Черные Кони.


Татьяна Тягунова.
Рыжая борода и атласные ягодицы: мир без Другого или утверждение случайности?


Жиль Делез.
Литература и жизнь.


Поль де Ман.
Критика и кризис.


Л. М. Ермакова.
Взгляд и зрение в древнеяпонской словесности.


Доминик Фернандес.
Пруст -- ничей сын.


Вальтер Беньямин.
К портрету Пруста.


Валерий Подорога.
Белая стена - черная дыра.

вверх

 
   
АЛЛЕГОРИИ ЧТЕНИЯ    
начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов