| |
Если речь идет о повествовании Томаса
Де Квинси, то тематическую триаду, вынесенную в заглавие данного предисловия,
можно было бы уточнить: Тело англичанина, Тело текста. Тело препарата.
Итак, мы имеем "три тела", три вида телесности, каждый из которых
по-своему мистифицирован и по-своему осуществляет себя. Эти "три тела"
связаны отношением столь интенсивным и в то же время неясным, что
оно (это отношение) превращается в мифологему, можно сказать, прямо
на глазах. "Тело препарата" входит в"тело англичанина" и "оплодотворяет",
инспирирует его на порождение "тела текста". Таким образом. Препарат
начинает выступать как Отец Текста, Англичанин -- как Мать Текста,
а Текст -- как их общее чадо, взволнованно и комично повествующее о
своем зачатии и рождении, о своем происхождении. Из названных нами
"трех тел" "Тело англичанина" наиболее загадочно, в наибольшей степени
слипается с представлением о "трансцендентном". Галлюцинации длятся,
длится вдохновленная ими и описывающая их риторика, длится история
производства и потребления наркотиков, и, кроме опиума, продолжают
производить и употреблять пиво, вино, хлеб, сыр, чай, кофе, бифштексы
и другие вещи, когда-то питавшие тело Де Квинси. Мы баюкаем "тело
текста" на руках, ощущая его физическую тяжесть, "тело препарата"
присутствует как возможность, и при наличии особенно острого любопытства
мы можем претерпеть многие из описанных приключений, пробежаться по
тем же галлюциногемам, то карабкаясь по саморазвивающимся архитектурным
ландшафтам в духе Пиранези, то увязая в океане из лиц. Строго говоря,
ничего умопомрачительного здесь нет, поскольку это многим доступно.
Но англичанин, умерший много лет назад, никому не доступен, он воплощает
в себе то самое "ускользнувшее звено", то самое "что-то упущенное",
смутное воспоминание о котором обычно мешает испытать полное гносеологическое
удовлетворение от только что увиденного галлюциноза. Борхес, один
из литераторов, испытавших сильнейшее влияние Де Квинси, в одном из
рассказов написал, что англичане и при жизни призрачны, а после смерти
они "уже и не призраки даже". Много лет назад, когда "тело англичанина",
о котором идет речь, еще двигалось по поверхности земли, оно уже было
"энглизировано", то есть, с нашей точки зрения, "ангелизировано" на
уровне своей само-идеологизации и само-текстуализации. "Тело англичанина"
идеологизирует себя в качестве некоей статуарности, пессимистически
оценивающей собственную патетику, рассматривающую себя как "грандиозное
и бессмысленное", что неожиданно порождает серию "щекочущих", "фроттажных"
комических эффектов -- того самого "английского юмора", чье становление
в качестве национально-имперского риторического кода связано со становлением
и расширением пределов Британской империи, которая всегда оценивала
себя "восхищенно-пессимистически", а значит -- в качестве определенного
латентного предела -- смеялась над собой. Традиционно мощным было представление
о том, что власть связана с пониманием, с гнозисом, или с его магическими
эквивалентами. Напротив, Британия овладела миром в качестве фигуры
непонимания мира, это была экспансия ангелов, "хладнокровных", "бледнолицых",
"джентльменов" (то есть буквально -- "нежных людей"), которые в ходе
экспансии не столько взирали на захватываемые сокровища и территории,
сколько интровертно и нарциссично следили за тем, как внутри их "ангельского"
сознания нарастает нереализуемый смех [1], ощущение абсурда, ибо мир,
отдавшийся и не потребовавший взамен "понимания", -- абсурден. До англичан
не было колонизаторов, столько культивировавших свое непонимание и
нежелание "пояснить" захваченные культуры. Неизбежно затрагивая тему
колониализма, естественно учитывать, что в данном случае речь идет
не только о психоделике колониализма, но и о колонизации психоделики.
Наиболее банальный образ колонизатора, который каждый из нас помнит
с детства из политических карикатур. -- это европеец в пробковом шлеме.
Но форме этот одиозный шлем представляет собой что-то среднее между
стальным шлемом испанского конквистадора и обычной шляпой [2], однако
он "пробковый", и здесь начинают работать галлюциногенные колеса "конъюнктуры
фантазмов", возникает фантазм "ШЛЕМ-ПРОБКА" и ситуация ЗАТЫКАТЬ ГАЛЛЮЦИНОЗ
головой как означаемое глубинной стратегии колониализма. Колонизатор
на каком-то уровне всегда мыслит себя этой ПРОБКОЙ, препятствующей
выплескиванию опасных и непредсказуемых "волшебных напитков", "эликсиров",
"наркотических веществ", "джиннов из бутылки" и прочих неисследованных
(и эта неисследованность -- готовая мифологема) влияний и инфекций
"третьего мира". "Третий мир" здесь можно понимать политико-географически,
как мир экзотики и колоний, переходящий затем в квазипубертальный
мир "развивающихся стран", мир дедушек и внуков, противостоящий миру
отцов и детей. но который можно понимать одновременно и как мир "трансдендентный",
галлюцинируемый, как "страну за пеленой", "орбис терциус", где перманентно
происходят пульсирующие "разводы" и "бракосочетания" Рая и Ада.
Будучи "пробкой", "затыкая галлюциноз головой". Колонизатор, естественно,
пропитывается парами тех субстанций, спонтанное выплескивание коих
он предотвращает, колонизатор психоделических пространств становится
апологетом, адептом, агентом и' пропагандистом психоделики. Если говорить
о "психоделической литературе", то се историю в западной традиции
можно было бы описать как процесс распада и гниения ПРОБКИ (добавим,
что "жженая пробка" в англоязычных текстах -- традиционный инструмент
для "игры в негра"). Если Де Квинси -- это Литература Подмоченной или
Подгнивающей Пробки, то литературу, ставшую канонической для так называемой
"психоделической революции" 70-х годов (тексты Карлоса Кастанеды,
Дж.Лилли, Тимоти Лири и др. идеологов "психоделической революции"),
можно было бы обозначить как Литературу Полностью Гнилой Пробки: к
этому моменту то, что когда-то было Колонизатором, растворяется в
апологетике галлюциноза, становится (как это было в случае с Кастанедой)
"учеником шамана". Однако Томас Де Квинси еще сохраняет отвращение
к Малайцу, к этому навязчивому фантому "сплющенного лика", символизирующего
аморфность, расплющенность, размазанность всего, что Извне заглядывает
Внутрь (в "Петербурге" А.Белого герой также навязчиво и мучительно
галлюцинирует лицо Монгола, проступающее сквозь стену "европейского
дома").
Подобно Вильяму Блэйку, Томаса Де Квинси обычно причисляют к писателям,
опередившим свое время. И тот и другой описывали видения, и тот и
другой оказали большое влияние на последующие поколения литераторов
и художников. Впрочем, влияние Де Квинси не ограничивается литературными
рамками. Вот как, например, начинается рассказ А.Конан Дойла "Человек
с рассеченной губой": |
|
а также:
Владислав Софронов-Антомони
Путеводитель по сегодня
Арсен Меликян
EZRA POUND
Екатерина Деготь о Сорокине. Рецепт деконструкции.
Михаил Рыклин.
Борщ после устриц.
(Археология вины в "Hochzeitsreise" В. Сорокина)
Оксана Тимофеева.
Черные Кони.
Татьяна Тягунова.
Рыжая борода и атласные ягодицы: мир без Другого или утверждение случайности?
Жиль Делез.
Литература и жизнь.
Поль де Ман.
Критика и кризис.
Л. М. Ермакова.
Взгляд и зрение в древнеяпонской словесности.
Доминик Фернандес.
Пруст -- ничей сын.
Вальтер Беньямин.
К портрету Пруста.
Валерий Подорога.
Белая стена - черная дыра.
Александр Сарна. Жест Бердяева: кинетика смысла («дистанция власти» в межличностной коммуникации)
Дунаев. Коллекционер текстов:
Томас Де Квинси. Английский интеллектуал и непогода.
|
