| |
Эта разновидность прагматического здравого смысла желательна, покуда она не завлекает сознание в самоудовлетворенное довольство и не погружает его в сон бесповоротно. Всегда на всех уровнях опыта можно показать, что переживаемое одними как кризис другими может быть воспринято неизменным; такие наблюдения в весьма значительной степени зависят от точки зрения наблюдателя. Исторические "изменения" не похожи на изменения в природе, а словарь изменения и движения в приложении к историческому процессу -- просто метафора, не лишенная значения, но без объективного коррелята, который мог бы быть обнаружен в эмпирической действительности, как в случае, когда мы говорим об изменении погоды или биологического организма. Никакая сеть доказательств, никакое перечисление симптомов никогда не докажут, что современное возбуждение вокруг литературной критики -- на самом деле кризис, который реформирует во имя добра или во зло критическое сознание поколения. Однако, как и прежде, налицо те, кто воспринимает его как кризис, постоянно использует язык кризиса, описывая происходящее. Мы должны принять это в расчет, рассуждая о затруднениях других, прежде чем перейти к нашим собственным.
Вновь текст оксфордской лекции Малларме, весьма тесно связанный с другим его прозаическим текстом, написанным немного позже о том же самом и озаглавленным "Crise de vers", может дать нам полезный намек. В этих текстах Малларме говорит об экспериментах в просодии, предпринятых группой молодых поэтов (считавших себя его учениками), которых он называет поименно: Анри де Ренье, Мореас, Вьеле-Гриффен, Гюстав Кан, Шарль Морис, Эмиль Верхарн, Дюжарден, Альбер Мокель и т. д.10 И ему хочется верить, что частичное отрицание традиционного стихосложения в пользу свободных стихотворных форм, которые он называет "полиморфными", представляет собой великий кризис, нечто вроде апокалипсической бури, являющейся центральным символом множества его собственных поздних стихотворений. Каждому историку французской литературы очевидно: Малларме настолько преувеличивает важность происходящего вокруг него, что оказывается прямым обманщиком не только в глазах его более флегматичной британской аудитории, но и в глазах будущих историков. Поэты, на которых он ссылается, вспоминаются сегодня с трудом, и уж конечно никто не восхваляет взрывоподобное обновление, которое он им приписывает. Более того, Малларме не только преувеличивает их значение, но и, по-видимому, слеп к силам своего собственного времени, обретшим над ним власть: он лишь походя упоминает Лафорга11 , как-то несообразно связывая его с Анри де Ренье, но забывает упомянуть Рембо. Словом, Малларме, кажется, вполне мистифицирован переоценкой круга своих личных друзей, а использование им термина "кризис" внушено как будто бы пропагандой, а не прозрением.
Однако, читая текст, не требуется особого внимания, чтобы увидеть прекрасную осведомленность Малларме об относительной тривиальности того, что его учениками воспринималось столь серьезно. Он пользуется ими как ширмой, как предлогом для разговора о чем-то, интересующем его гораздо сильнее; именно о своих собственных опытах с поэтическим языком. Это то, к чему он обращается, так описывая современное состояние поэзии: "Orage, lustral; et dans des boulevers-ments, tout al'asquit de la generation, recente, l'acte d'ecrire se scruta jusqu'en l'origine. Tres avant, au moins, quant au point, je le formule; -- a savoir s'ilya lieu d'ecrire"12. Свободно переведенное и соответственно сглаженное заполнением эллипсического13 синтаксиса, это звучит так: "Буря очистила воздух: новое поколение достойно доверия, став тому причиной. Дело писания рассматривает себя вплоть до рефлексии собственного истока, или во всяком случае достаточно глубоко, чтобы достичь точки, где можно спросить, необходимо ли сему делу иметь место". Не столь важно, обозначает ли "современное" поколение, о котором упоминает Малларме, его молодых учеников или его собственных современников, таких, как Верлен, Вилье14 или даже, быть может, и Рембо. Мы определенно знаем, что в тот миг нечто кризисоподобное имело место, делая проблематичными практику и предрассудки, рассматриваемые как данности.
Мы в значительной степени потеряли интерес к реальным событиям, описываемым
Малларме как кризис, но мы вовсе не утратили интерес к тексту, претендующему
на описание кризиса, ибо именно текст и есть тот самый кризис, на
который он ссылается. Ведь здесь, как и во всех поздних прозаических
и поэтических произведениях Малларме, дело писания поистине рефлексирует
свой собственный исток и открывает круг вопросов, ни один из которых
его последователям забывать непозволительно. Мы можем говорить о кризисе,
когда при саморефлексии происходит "отделение" того в литературе,
что согласуется с первоначальной направленностью, от того, что бесповоротно
с ней не совпадает. Тогда наш вопрос об отношении к предшествующей
критике формулируется таким образом: занимается ли на самом деле критика
внимательным самоанализом вплоть до рефлексии своего собственного
истока? Задается ли она вопросом о необходимости дела критики? Предмет
усложнен еще тем, что подобное рассмотрение определяет, как следствие,
само дело критики. Даже в самой своей наивной форме, форме оценки,
дело критики заинтересовано в согласии с истоком или особенностью:
когда мы говорим об искусстве, о том, хорошо оно или плохо, мы на
самом деле оцениваем определенную степень согласия с первоначальным
намерением, называемым художественным. Мы полагаем, что плохое искусство
едва ли является искусством вообще; напротив, хорошее искусство близко
нашему заранее положенному и подразумеваемому понятию должного искусства.
По этой причине понятия кризиса и критики настолько тесно связаны,
что нетрудно заметить: всякая истинная критика является в модусе кризиса.
В таком случае говорить о кризисе критики до известной степени излишне.
В случаях, когда периоды не являются кризисными, или когда индивидуумы
стремятся избежать кризиса любой ценой, могут использоваться все виды
подходов к литературе: исторический, филологический, психологический
и т. д., но критики быть не может. Ибо в этих случаях никогда не ставится
под вопрос дело писания при соотнесении его с особенным его намерением.
Континентальная критика для нынешнего делает именно это и потому сохраняет
право называться подлинной. Я надеюсь ясно, что это предложение надо
рассматривать не как оценочное, но как чисто описательное. Вопрос,
является ли подлинная критика в целом пассивом или активом литературоведения,
остается открытым. Однако одно несомненно, а именно: невозможно, чтобы
литературоведение отказало ей во внимании. Это было бы равносильно
отказу историков признавать существование войн, грозящих замутить
ясность, необходимую для успешного поиска в их дисциплине.
|
|
|
|
|
